Azarovskiy (azarovskiy) wrote,
Azarovskiy
azarovskiy

Атаман Григорий Семёнов. О себе. Воспоминания, мысли, выводы. 1938 год. 7 глава

В 1990-х годах я переводил репринтное издание этой книги с дореволюционной (до 1918 года) орфографии на современное написание. Реформы русского языка зарубежья не коснулись, и люди писали по правилам старой орфографии. "Перевод" был весьма кропотливым трудом, ибо иногда старая орфография вызывала стойкое чувство уважения и преклонения перед ушедшей навсегда культурой и людьми другого мира...

Виктор Балдоржиев.


Продолжение. Начало - 18 марта, 19 марта, 20 марта, 21 марта, 23 марта,

7.
РЕВОЛЮЦИЯ.
Неожиданность переворота. Ошибка правительства. Крестьянство. Мой перевод  в 3-ий Верхнеудинский полк. Обстановка в полку. Первые шаги революционной власти. Признаки разложения. Революционные перемены в полку. Комитет 2-го Кавказского корпуса. Наказ Урмийского гарнизона. Мое выступление в комитете. Оппортунизм высшего начальства. Мое заявление Союзу офицеров. Дисциплина в офицерской среде. Тяжелое положение командного состава.


Революцию все ждали, и все же она пришла неожиданно. Особенно в момент ее прихода мало кто предвидел в ней начало конца Российского Государства; мало кто верил в возможность развития крайних течений до степени полного забвения интересов государства. Поэтому,  в начале приход революции приветствовался всеми, начиная от рабочего и кончая Главнокомандующими фронтами.
Не учли того, что малокультурность нашего народа, общая усталость от тяжелой продолжительной войны, разруха и недостатки снабжения увлекут страну в пропасть, вынеся к власти элементы русскому народу чуждые и к благополучию его равнодушные.
Надо сказать, что внутренняя политика Императорских Правительств последних лет, действительно, подготовляла почву для недовольства в самых широких слоях населения. Особенно многомиллионное крестьянство имело все основания желать радикальных перемен, будучи ограничено в гражданских правах и остро нуждаясь в увеличении своих земельных наделов.

Имея необозримые, совершенно незаселенные пространства Сибири и Туркестана, наше правительство на протяжении трех последних царствований не смогло разрешить здоровыми мероприятиями вопрос об увеличении крестьянского надела, путем правильной организации заселения свободных земельных областей. Только в последние годы перед войной переселение малоземельных крестьян в Сибирь и Туркестан было поставлено на очередь и получило значение вопроса государственной важности. Однако, эти запоздалые мероприятия уже не могли изменить положения и многомиллионное российское крестьянство жило мечтой о «черном переделе», который должен был отдать ему в собственность все помещичьи, удельные, государственные и пр. земли. Поэтому, в крестьянской среде, малокультурной, почти безграмотной и безземельной, не могли не воспользоваться успехом обещания социалистов: земля - крестьянам.

Завоевав симпатии крестьянства, социалисты также легко привлекли к себе интеллигенцию, воспитанную на антипатриотичных идеях космополитизма эпохи сороковых-шестидесятых годов. Утопические мечты о всеобщем уравнении, о вечном мире мира и социалистическом его переустройстве всецело овладели умами интеллигентного слоя населения, развращенного вредными литературными трудами и политическими выступлениями руководящих лидеров интеллигенции из писателей, профессоров, адвокатов и пр.
Правительство, вместо того, чтобы коренными реформами решительно пресечь недовольства, дать землю крестьянам и уравнять их в правах со всем остальным населением Империи, металось из стороны в сторону, бросаясь в крайности и восстанавливая против себя решительно все слои населения. В мирное время это не было так заметно и полицейско-охранный аппарат сдерживал страсти; затяжная, небывало тяжелая война изменила обстановку, а неудачи на фронте и неспособность правительства справиться с разрухой привлекли в лагерь недовольных такие элементы, которые, казалось бы, должны были бы служить оплотом самодержавия и трона.

Не только привилегированное дворянство, но даже и члены Императорской фамилии примкнули к заговору, имевшему целью, так называемый, дворцовый переворот в пользу наследника при регентстве Вел. Князя Николая Николаевича, и отречение от престола Государя Императора в феврале месяце 1917 года могло совершиться лишь под давлением высших чинов армии.

В конце 1916 года наша дивизия была выведена из Румынии и расквартирована в Бесарабии в районе города Кишинева. Главная задача, возложенная на дивизию, заключалась в охране железнодорожных узлов и сооружений, а также в поимке дезертиров с фронта, которых в этот период было особенно много. В это время началось оживление на турецком фронте, и ввиду того, что наши Забайкальские полки находились в Персии, я возбудил ходатайство о своем переводе в 3-ий Верхнеудинский полк, куда и прибыл в январе месяце 1917 года.
Полк был расположен в местечке Гюльпашан, почти на берегу Урмийского озера. В Библейский период это озеро носило название Генисаретского, столь знакомое каждому школьнику по Священной истории.
Полком в это время командовал полковник Прокопий Петрович Оглоблин, бывший мой сослуживец по 1-му Нерчинскому полку, доблестный боевой офицер и георгиевский кавалер. Ныне П. П. Оглоблин является войсковым атаманом Иркутского каз. войска и генерал-майором, и проживает в Шанхае.
3-ей Забайкальской Отдельной казачьей бригадой, в состав которого входил полк, командовал мой троюродный брат, в то время генерал-майор, Дмитрий  Фролович Семенов. Его Штаб находился в гор. Урмия.
Предполагаемое в то время наступление на Кавказском фронте, из-за которого я перевелся на фронт, не развивалось, но я не сожалел о своем приезде в Персию, ибо все же лучше было нести службу на передовых позициях, чем имея дело с предателями родины, заниматься уловлением дезертиров в тылу армии.

По прибытии в полк, я был назначен командиром 3-ей сотни, но вскоре, вследствие отъезда командира полка в отпуск, за отсутствием более старших офицеров, я вступил во временное командование полком. Это было 10-го февраля и мое командование полком продолжалось до 20-го марта, т. е. около полутора месяцев. Итак, по стечению обстоятельств, прошедшая революция застала меня на ответственной должности командующего полком.
Телеграфное сообщение об отречении Императора, откровенно скажу, на меня, как и на большинство окружающих, не произвело особенно глубокого впечатления. Причиной этому, помимо моей молодости, мне было в то время всего 26 лет, послужила также, без всякого сомнения, и та работа, которую проделали в армии многочисленные агитаторы не только из революционного лагеря, но и со стороны вполне, казалось бы, лояльных Правительству кругов. Нам, строевым офицерам, усиленно старались привить взгляд на необходимость отречения Императора, добровольно или насильственно, путем дворцового переворота. Ввиду того, что со стороны высшего командования не принималось ровно никаких мер для пресечения этих слухов, мы как бы приучались считать отречение Государя Императора и передачу им верховной власти Вел. Князю Николаю Николаевичу чуть не одним из обязательных условий для достижения победы на фронте. Поэтому, манифест Государя об отречении в пользу своего брата Михаила был встречен спокойно; многие считали его залогом изменения внутренних условий в лучшую сторону, т. е. имя Вел. Князя Михаила Александровича в армии и в народе пользовалось популярностью и доверием.
Спокойствие мое впервые было нарушено, когда был опубликован отказ Великого Князя Михаила вступить на престол без ясного выявления на то народной воли. Этот последний манифест Императора Михаила невольно наводил на размышления и сомнение в том, что отречение Императора Николая 11-го послужит на благо Родины и укрепление ее положения, как старались нас уверить в том. Появление приказа № 1 и замена Вел. Князя Николая Николаевича на посту Верховного Главнокомандующего, окончательно подорвали мою веру в то, что переворот обойдется без особых потрясений.


Казаки 1 Читинского полка. Вероятно, это был единственный полк, полностью сохранивший командный состав в 1917 году.

Пока еще революция мало коснулась командуемоего мною полка. В силу давно выработанной в себе привычки поддерживать тесное общение с подчиненными, я имел возможность и после революции проводить большую часть времени среди казаков, разъясняя им происходившие события, не опасаясь, чтобы эта моя близость с казаками могла быть кем-нибудь истолкована, как заискивание перед революционными солдатами. В результате моих собеседований, полк заявил мне о нежелании подчиниться приказу № 1, упразднившему в армии дисциплину и введшему в нее комитеты.
Между тем революционное правительство издавало одно за другим постановления, исполнение которых вело к полному развалу армию и  настаивало на срочном  проведении их в жизнь. Наше верховное командование совершенно растерялось и вместо того, чтобы в корне пресечь попытки разложения армии сверху, и настоять на полной охране воинской дисциплины суровыми мерами военных законов, оно начало заигрывать и подделываться под революционную психологию масс, чем способствовало появлению резких выходок распоясавшихся солдат против ближайших их начальников, доходивших до зверских избиений строевых офицеров и даже убийства их, которые оставались совершенно безнаказанными. Растерянность и отсутствие гражданского мужества со стороны лиц нашего высшего командного состава с самого начала революции повело к тому, что разложение нашей армии пошло ускоренным темпом - сверху через органы революционного правительства, погрязшего в партийных дрязгах и не видевшего из-за них разверзающейся пропасти, и снизу через распущенные деморализованные массы солдат, над разложением которых работали многие сотни платных агитаторов - агентов Германского Генерального Штаба, стремившегося использовать Российскую революцию в своих национальных интересах.
Наконец, командир полка, полковник Оглоблин, задержанный в пути революционными событиями, вернулся из отпуска и вступил в командование полком. До его приезда я держал полк без революционных нововведений, т. е., дисциплинарную власть командного состава сохранил в полном объеме устава, комитетов не вводил, отдания чести не отменял и в таком виде представил полк его командир.
На основании прямых приказов свыше, полковник Оглоблин вынужден был приобщить полк к революционным завоеваниям «самой свободной армии в мире». С его разрешения я продолжал вести собеседования с казаками, разъясняя им весь ужас происходящего безобразия и потому революционизация полка проходила у нас спокойно и вполне лояльно. Без излишней гордости могу сказать, что казаки верили мне безгранично и шли за мной без всяких колебаний. Когда наступил момент создания Корпусного Комитета 2-го Кавказского корпуса, гарнизон Гюльпашана обратился ко мне через особую делегацию с просьбой о согласии на избрание меня представителем гарнизона в Комитет, с тем, что в своем наказе мне они укажут на весь вред для армии приказа № 1 и введенных на основании его Комитетов, а также на недопустимость дальнейшего существования советов солдатских и рабочих депутатов, развивших уже в это время интенсивную деятельность по дальнейшему углублению революции.

Выборы в Корпусный Комитет состоялись, и я был избран представителем от частей гарнизона Гюльпашана. Снабженный обусловленным «наказом», я отправился в Урмию, где находился Штаб Корпуса, при котором собирался Комитет. Председателем Комитета был избран некий доктор Каш, о котором говорили, что он старый социалист и активный революционер времен первой революции 1905-6 г.г. На меня он произвел хорошее впечатление человека, отдающего себе ясный отчет во всем происходящем, хорошо знакомого с психологией солдатской массы и правильно оценивающего преступную работу большевистских агитаторов, шнырявших по всем участкам нашего громадного фронта, во много раз превосходившего по величине своей все фронты наших союзников и противников, взятые вместе.
Первое заседание Корпусного Комитета было ознаменовано выступлением одного из делегатов с проектом увеличения жалования солдатам. Проект предусматривал «сбережение» народной казны, а потому предлагал расход на увеличение солдатского жалования отнести за счет сокращения жалования офицеров. Проект предварительно рассматривался в частях группы войск корпуса и поддерживался наказом от частей этой группы, куда входили и наши Забайкальские полки: 2-ой Аргунский и 2-ой Читинский. При обсуждении проекта в Корпусном Комитете, некоторые делегаты не только настаивали на уравнение жалования офицерского и солдатской массы, но предложили потребовать от офицеров возврата «излишне полученных» за старое время денег. Это меня, в конце концов, взорвало и я выступил с речью, в которой указал во-первых на то, что жалование офицера русской армии во много раз меньше жалования, которое получают офицеры любой иностранной армии; во-вторых, на то, что говорить об урезке офицерского жалования не приходится, т. к. того, что получает наш офицер, едва хватает на жизнь при самой жестокой экономии; наконец, указал собранию, что Корпусный Комитет не вправе обсуждать и создавать законы общегосударственного значения и что наше дело лишь высказать пожелание о том, что солдатское жалование должно быть увеличено, а правительство само изыщет средства и возможности для выполнения этого пожелания.
На этот раз мое красноречие помогло и глупый проект был отвергнут. Вообще, надо сказать, что Персидский фронт, как второстепенный, привлекал к себе внимание большевиков в меньшей степени, чем другие фронты, поэтому там было значительно спокойнее; не было особенно бурных выступлений, и фронт держался крепче, чем где-либо в другом месте. Дезертирство не получило столь широкого распространения; вследствие дикости природы и отсутствия удобных путей сообщения в тыл. Поэтому, на Персидском фронте офицерам было сравнительно легче держать в порядке свои части и вести борьбу с разлагающим влиянием правительственных мероприятий, с одной стороны, и большевистской агитации, с другой.
Между тем, правительство, как бы сознательно закрывало глаза на ту пропасть, к которой оно своими неразумными и антигосударственными мерами вело армию, а за ней и всю страну.
Комитеты, введенные во всех частях армии, с самого начала своего существования, стала очагом разложения; той ячейкой, через которую социалистические и анархо-коммунистические элементы проникали в солдатскую среду и развращали ее.

Приказ № 1, покончивший с дисциплиной и дисциплинарной властью начальников, и последующая «декларация прав солдата», освободившая его от всяких обязанностей по отношению к родине, окончательно разложили армию и лишили ее последней боеспособности.
К сожалению, старшие войсковые начальники, в видах собственной карьеры и установления хороших отношений с новым начальством весьма часто держали себя не на высоте и даже подыгрывались под новые направления в правительстве и стране. Генерал-от-кавалерии Брусилов является классическим образцом такой приспособляемости и оппортунизма, которые лишили его всякого уважения со стороны порядочных людей и свели на нет все  прежние заслуги перед родиной. Я припоминаю то отвратительное впечатление, которое произвел на всех нас устроенный в Урмии, по распоряжению командира 2-го Кавказского корпуса, праздник революции, в котором сам Корпусной командир принял непосредственное и очень деятельное участие.
После митинга и обычных демагогических выступлений на нем, все части с красными флагами и прочими революционными эмблемами, маршировали по городу. Зрелище было отвратительное и подобные выступления старших начальников в корне парализовали попытки младших офицеров сохранить хоть какой-нибудь порядок в частях. Между тем, несомненно, что если бы весь командный состав от высших начальников до младших офицеров после революции ближе подошел к солдатской массе и демонстрировал свое единство в отстаивании армии от производившихся над ней экспериментов, мы удержали бы наши части от того развала, какого они достигли в то время. Мною лично было заявлено в Союзе офицеров о необходимости, во имя сохранения армии, предъявить правительству требования подчинить армию в порядке дисциплины ее командованию или принять меры  к насильственному удалению Временного правительства. Однако, это было встречено иронией и охарактеризовано, как нарушение дисциплины и бунт против законной революционной власти. Беда, в том, что в то время, как правительство и революционная общественность всеми своими выступлениями и мероприятиями отрицали необходимость дисциплины в армии и дискредитировали офицерский ее состав, мы, офицеры, считали недопустимым во время войны устраивать какие бы то ни было политические демонстрации и всеми силами поддерживали дисциплину в своей среде.
В существовавших условиях безудержной социалистической пропаганды, это был ошибочный шаг, за который впоследствии жестоко поплатились не только офицеры, но и вся страна.



Забайкалье накануне революции. Типы лиц и образов начала ХХ века


Семья Николая Васильевича Зыкова в Чите. 1916 год. Н. В. Зыков в краткосрочном отпуске с фронта. В первом ряду сидят слева направо: Василий Петрович, Лиза, Татьяна Ивановна, Иван. Во втором ряду стоят слева направо: Николай Васильевич, Кузьма Хохлов, Иван Хохлов, Клава, Полина, Петя, Дуня. (Фото передано писателем Ю. Локтевым).


Русская семья в Нерчинском Заводе. Предположительно семья Размазиных.


Атаманы 4 военного отдела Забайкальского казачьего войска. 1914 год.

Tags: Забайкалье, казаки, революция, семенов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments