Azarovskiy (azarovskiy) wrote,
Azarovskiy
azarovskiy

Атаман Григорий Семёнов. О себе. Воспоминания, мысли, выводы. 1938 год. Часть 2. Глава 4

Продолжение. Начало - 18 марта (1-2 гл), 19 марта(3-4 гл), 20 марта (4 гл), 21 марта (5 гл), 23 марта (6 гл), 25 марта (7 гл), 28 марта (8 гл), 29 марта (9 гл), 30 марта (10 гл), 31 марта (11 гл), 1 апреля (12 гл), 2 апреля (13 гл), 5 апреля (14 гл), 8 апреля (15 гл), 10 апреля (часть 2. гл. 1), 11 апреля (часть 2. гл.2), 13 апреля (часть 2. гл.3),

Заметим, что о воспоминаниях Г. М. Семёнова ранее вряд ли кто-нибудь в Забайкалье знал, кроме людей узких специальностей, тем более вряд ли кто-то пытался узнать об этих воспоминаниях. Сегодня с воспоминаниями может ознакомиться любой желающий, что порождает широчайший спектр суждений появившихся "знатоков темы", которые от восхищения Г. М. Семеновым переходят к ненависти и наоборот, превозносят его способности и сомневаются в них, гордятся им и, прочитав отзывы, насмехаются. Мнения меняются на ходу, в зависимости от мнения других, таких же:)) Знатоки мгновенно переквалифицируются в докторов наук и профессоров кафедр.

Прежде всего, я хотел бы сказать, что воспоминания – это часть нашей истории, рассказанная одним человеком, то есть – это личное мнение Г. М. Семёнова, не претендующее на абсолютную объективность, которой, кстати, никогда не было и не может быть.

Также отметим, что многочисленные преступления в гражданской войне – это, прежде всего, трагедия всего многонационального российского народа, факты которой запечатлены на фотографиях людьми, владевшими технологиями своего времени. Естественно, преступления совершали все противоборствующие стороны, каждая из которых считала себя правой. Определить кто больше или меньше совершил преступлений невозможно. (Это всё равно что высчитать по отдельности движения органов, по каким-то причинам нанесших ущерб своему организму). Вообще, в любой войне, тем более в гражданской, не может быть победителей.

Естественно, трудно предположить, что в невежественном и неразвитом, особенно в то время, Забайкалье, рабочие и крестьяне имели фотоаппараты, средства дезинфекции, которыми могли бы запечатлеть свои или чужие преступления и провести обеззараживание в местах боев и карательных акций. Тем более, когда воинское подразделение занимает населённый пункт в ходе боёв, то обязательны безвозвратные потери, мародёрство и насилия. Если люди присутствуют возле трупов, то это не означает, что именно они убийцы, возможно, они только заняли местность или здание и фиксируют преступления. Для таких случаев семёновцы при полевом управлении имели фотолабораторию, которой заведовал подпоручик Молчанов.

Зачастую фотографии, на которых имеются трупы людей, это преступления красноармейцев, белоказаков, бандитов и разных преступных группировок, зафиксированные белыми офицерами, американцами, французами или японцами, владевшими передовыми технологиями начала ХХ века. Позже, конечно, эти зафиксированные преступления можно приписать кому угодно. Чем и занимаются "победители", не думая о том что определённая часть населения - прямые потомки "побеждённых". На то и пропаганда существующих режимов.

Современники судят историю с позиций своего времени, политического режима, идеологии, на которых основаны воспитание и уровень образования человека, хотя истории безразличны суждения и политические пристрастия, а факты только подвигает человека к познанию и изучению.

Всё остальное – результат пропаганды политических режимов и партий, которые обычно расходятся с фактами и не способствуют развитию человека.

Какими бы субъективными ни были суждения человека своего времени, они дают возможность современникам заглянуть в прошлое, определить свои исторические координаты и своё место в истории. Без такого "самоопределения" никакое движение невозможно. С этой целью публикуются и воспоминания уроженца Приононья, атамана Григория Михайловича Семёнова.

Виктор Балдоржиев.



4.
КОНФЛИКТ С ОМСКОМ
Поездка генерала Нокса и адмирала Колчака в Омск. Мой разговор с Ноксом. Переворот в Омске. Предание суду руководителей переворота. Мое мнение об адмирале. Возникновение конфликта. Приказ № 61. Мое решение. Переговоры с генералом Волковым. Делегация Омска в Чите. Комиссия по расследованию моей деятельности. Неожиданные результаты расследования. Отмена приказа № 61. Переговоры с адмиралом. Мой план дальнейшей борьбы на фронте. Неудачное операционное направление Сибирской армии. Ошибки внешней политики. Расстройство тыла.


Правительственный центр, образовавшийся в Омске, привлек к себе внимание всего мира и много иностранцев, официальных представителей, военных и дипломатов, журналистов, купцов и просто любопытных, ежедневно проезжало Читу, направляясь в Омск. Все это было внове, рассматривалось большинством, как решение союзников помочь русской национальной власти стабилизировать нормальное положение в стране.
В начале октября месяца, совершенно для меня неожиданно, пришел ко мне пешком с вокзала английский генерал Нокс. Он сообщил мне, что направляется в Омск и в разговоре изложил свой взгляд на нашу борьбу с большевиками. К концу разговора Нокс задал мне вопрос о моих отношениях с адмиралом Колчаком. Я знал, что факт моего столкновения с адмиралом в бытность последнего командующим русскими войсками в полосе отчуждения КВЖД, а также и причины, вызвавшие это столкновение, были отлично известны генералу Ноксу, поэтому я не счел нужным скрывать перед ним что-либо в этом вопросе и совершенно откровенно изложил ему всю историю моих взаимоотношений с Харбином, не скрывая и собственных ошибок. Генерал Нокс внимательно выслушал меня и под конец спросил, как я смотрю на возможное назначение адмирала военным министром Омского правительства. Я ответил, что это будет встречено с полным удовлетворением как мною, так и подчиненными мне частями, ибо военно-административный опыт адмирала и его решительность и энергия в деле восстановления русского флота после Русско-Японской войны, находятся вне всякого сомнения. В должности военного министра адмирал будет на месте, но назначение его на роли верховного руководства политикой страны, или ее армии, было бы весьма неудачным, вследствие многих причин, из коих, главнейшими, пожалуй, были личные качества адмирала; его прямолинейность, нетерпимость к другими мнениям, малая гибкость в вопросах внешней политики, в которых личные симпатии обычно переплетаются с интересами страны, а также его податливость посторонним влияниям. Генерал Нокс сообщил мне, что адмирал ехал на запад совместно с ним в специальном поезде, но пожелал сохранить инкогнито и потому просил о своем проезде мне не говорить. В силу этих причин, я не имел возможности посетить его, чтобы не нарушить доверия, оказанного мне генералом Ноксом.


Командующий Западно-Сибирской армией, генерал-лейтенант Р. Гайда (1), начальник английской военной миссии генерал Нокс (2), начальник штаба Сибирской армии генерал Богословский (3) обходят войска, отправляющиеся на фронт. Екатеринбург. 30 апреля 1919 г.

На следующий день поезд ушел на запад, а некоторое время спустя, причем очень короткое время, стало известно о назначении адмирала Колчака военным министром, что было встречено с полным удовлетворением всеми военными кругами у нас.
Прошло около месяца, когда была получена неожиданная телеграмма о перевороте, произошедшем в Омске, об аресте Директории и провозглашении адмирала Колчака Верховным Правителем. Никакой предварительной информации, освещающей обстановку и поясняющей причины происшедшего переворота и основания для вручения верховной власти именно адмиралу, получено не было и известие о происшедшем явилось для нас совершенно неожиданным. Вслед за извещением о перевороте мною была получена вторая телеграмма о предании военному суду Катанаева, Красильникова и Волкова за арест Директории и убийство одного из членов ее. Зная, что перечисленные офицеры, принадлежавшие к Сибирскому казачьему войску, являлись одними из инициаторов и первых участников вооруженной борьбы с красными, я решил вмешаться в их судьбу и постараться избавить от суда за поступок, носивший высоко патриотический характер.
Мое мнение об адмирале Колчаке было вполне определено, и я его уже высказал генералу Ноксу. Считая его весьма способным администратором, что он и доказал, проведя коренную ломку в наше морском ведомстве после Русско-Японской войны; признавая его горячую любовь к родине и готовность на всякие жертвы во имя ее, я тем не менее не был уверен, что адмиралу удастся справиться с ролью Всероссийского диктатора в той сложной обстановке столкновения самых противоположных интересов и стремлений, которая создалась в Омске. Вопреки ходячему мнению о несокрушимой воле адмирала и его железном характере, я считал его человеком весьма мягким, податливым влиянию окружающей обстановки и лиц и потому, учитывая его резко выраженные англо-французские симпатии, не сомневался, что адмирал всецело подпадет под влияние наших западных союзников, интерес которых к судьбам национальной России должен был погаснуть вместе с окончанием Великой войны и ликвидацией военного сотрудничества членов противогерманской коалиции.
Поэтому выражая полную свою солидарность с произведенным в Омске переворотом, я счел своим долгом выразить сомнение  целесообразности назначения адмирала Колчака Верховным Правителем, вследствие несоответствия его характера и личных качеств тем требованиям, которые должны предъявляться к столь ответственному назначению. Я высказал пожелание видеть во главе правительства генерала Деникина, генерала Хорвата или, наконец, атамана Дутова. Одновременно я просил о командировании всех трех офицеров, арестованных в связи с произведенным переворотом, в мое распоряжение, ручаясь за то, что в борьбе с общим врагом, они искупят свою вину и принесут большую пользу родине и белому делу.
В ответ на эту телеграмму я получил короткий ответ, подписанный генералом Лебедевым: «Не ваше дело вмешиваться в дела Верховного Правителя». Я был в то время командиром отдельного корпуса и потому подобное содержание ответа, отправленного к тому же без всякого шифра, невозможно было истолковать как-нибудь иначе, как умышленным подрывом моего авторитета в глазах армии и населения. После такого шага Ставки, я счел необходимым более настойчиво ходатайствовать об освобождении от суда трех офицеров-сибиряков. Текст посланный мной в Омск телеграммы был немного менее резок, чем полученный мною, но я находил оправдание в стремлении спасти жизнь трех казаков, патриотическое выступление которых совершенно не касаясь личности адмирала, высоко оценивалось мною и всеми национально мыслящими кругами Сибири. Вместе с тем, я обратился на имя адмирала Колчака с жалобой на недопустимый тон переписи, который принял без всякого повода с моей стороны его начальник Штаба, генерал Лебедев. Вместо всякого ответа на эти обращения, я был вызван Лебедевым к прямому проводу. Не давая мне никаких объяснений, ни пояснений случившегося, не информируя меня нисколько об обстановке, генерал Лебедев задал мне категорический вопрос о признании моем адмирала Колчака Верховным Правителем и на мое замечание, что прежде я должен получить исчерпывающую информацию и быть ознакомлен хотя бы в общих чертах с намерениями и линией поведения нового правительства, генерал Лебедев прервал разговор и отошел от аппарата. Через два дня после этого я получил текст приказа № 61, которым я объявлялся изменником, отрешался от всех занимаемых должностей и предавался военному суду. Мне инкриминировали разрыв связи между чехами, находившимися в западной Сибири и во Владивостоке, задержку боевого снаряжения и вооружения, идущего с востока на сибирский фронт и, наконец, бунт против существовавшего в стране государственного строя.
Из всех предъявленных мне обвинений, только первое имело некоторое основание, так как я, действительно, запретил чехам сноситься шифром и пользоваться прямым проводом, вследствие того, что они передавали своим шифром депеши для большевиков их представителю в Пекине Виленскому и для командования красным амурским фронтом через Харбин.
Что касается задержки военных грузов для Омска, то таковой не только никогда не было, но, наоборот, я бронепоездами проталкивал их из Харбина до станции Мысовой, Кругобайкальской железной дороги.
Не чувствуя за собой никакой вины, я считал крайне несправедливым такое незаслуженное оскорбление и моим первым решением было уйти в Монголию, в Ургу, оставив за себя заместителя в Чите и взяв с собой только кадровые части своего Особого Маньчжурского Отряда. В качестве временного, до последующего назначения Омском, своего заместителя, я решил оставить генерал-лейтенанта Д.Ф. Семенова, как старшего по службе военачальника в частях моих войск. О своем решении я донес в Омск, прося распоряжений генералу Семенову. На следующий же день после того, как о принятом мною решении были осведомлены командиры частей, я получил ходатайства почти всех офицеров корпуса о зачислении их в состав О. М. О., мотивированные тем обстоятельством, что в отношении приказа № 61, они считали себя вполне солидарными со мной. Тогда же я получил достоверные сведения, что  IV-ый Сибирский корпус в Иркутске, под командой генерал-майора Волкова, должен начать карательную экспедицию против меня. По наведенным справкам, это был тот самый Волков, который принял участие в перевороте и за которого я так решительно заступился перед Верховным Правителем, спасая его и его компаньонов от военного суда. Как оказалось, весь вопрос с преданием суду виновников переворота, явился простой инсценировкой, о чем я не был своевременно поставлен в известность, благодаря неудовлетворительной службе связи в Штабе Верховного Правителя, или вследствие того, что высшие чины Ставки мне не доверяли и потому не сочли нужным поставить меня в известность о намеченном перевороте и последующих мерах.
Трудно сказать, чем, в данном случае, руководствовалась Ставка, тем более, что моя политическая благонадежность, как будто, была вне всяких сомнений. В результате получился резкий конфликт между Читой и Омском, в котором я не мог признать себя ни в какой степени виновным, так как я совершенно не был в курсе омских настроений и политической обстановки. Генерал Лебедев, вместо того, чтобы правильно осветить мне происшедший переворот и причины, вызвавшие вручение власти именно адмиралу Колчаку, чего я вправе был ожидать него, явился главным инициатором конфликта и наиболее активным моим противником в Омске. Я никогда раньше не встречался с генералом Лебедевым и потому мне было совершенно непонятно стремление его поссорить меня с Верховным Правителем. С его стороны было сделано все, чтобы держать меня в полном неведении о причинах, вызвавших переворот в Омске, и мое мнение, что адмиралу, при его данных, трудно будет справиться с предстоящей ему задачей, было им истолковано как акт государственной измены и бунт против существовавшей в стране власти, власти, которая сама только что народилась путем бунта группы молодых офицеров против Директории.
Узнав, что части IV-го корпуса уже получили приказ о погрузке, я решил вызвать к прямому проводу генерала Волкова и путем непосредственных переговоров с ним выяснить создавшуюся обстановку. Волков подтвердил, что он, действительно, имеет приказ о движении на восток и, как солдат, намерен беспрекословно исполнить волю Верховного Правителя. На это я заявил Волкову, что мною отдано категорическое приказание своим частям ни при каких обстоятельствах не вступать в бой с частями IV-го корпуса и не препятствовать их продвижению в Забайкалье. Я также осведомил генерала Волкова, что намерен ожидать его прибытия в Читу и предупредил его, что лучшим выходом из положения будет, если он возбудит перед Верховным Правителем ходатайство о приостановке движения частей IV-го корпуса, ввиду того, что я не собираюсь не подчиняться власти и готов уйти в Монголию, если являюсь неугодным ей. Кроме того, я указал генералу Волкову, что имею основание полагать: 1) что союзники ни в коем случае не допустят каких-либо столкновений на железной дороге и, 2) что части  IV-го корпуса не исполнят приказа о выступлении против меня, так как из Иркутска в Читу ежедневно прибывает большое количество офицеров, которые просят о назначении их в части моего Особого Маньчжурского отряда. Я предупредил Волкова, что в конце концов дело может кончиться полной дискредитацией власти, что мы оба обязаны предотвратить в столь ответственный момент хотя бы в интересах сохранения дисциплины в рядах возрождаемой национальной армии.
Волков мне ответил, что он ничего не будет докладывать Верховному Правителю, находя, что не его дело вмешивать в область политики, а лишь исполнит имеющийся у него приказ. Меня возмутило столько глубокое непонимание обстановки и я резко ответил Волкову, что считал его более умным человеком, чем он оказался.
Как я и предполагал из карательной экспедиции не вышло ровно ничего, Помимо того что я был осведомлен о представлении, которое на этот счет было сделано представителями союзного командования в Омске, на погрузку в назначенное время вилась одна учебная команда какого-то полка, весь же корпус в целом отказался идти драться с моими частями, ссылаясь на негодность частей к походу и отсутствие офицерского состава. В это время полковник Тирбах, вступивший после меня в командование О.М.О. формировал при Штабе отряда уже 2-ую офицерскую роту, ввиду переизбытка офицеров и невозможности всем им представить командные должности соответственно их чинов и опыта.

В результате, благодаря тупому, до преступности, отношению к делу генерала Волкова, получился, как я и предвидел, большой конфуз для Омска и ввиду провала вооруженной экспедиции Штабом IV-го корпуса в Читу была командирована делегация в составе войскового старшины Красильникова, есаула Катанаева и Ген. Штаба капитана Бурова. Делегация была принята мною тотчас по ее прибытию в Читу, и я ознакомил членов ее с истинным положением дела. Они были весьма односторонне информированы Ставкой Верховного Правителя и искренне считали меня виновным во всех тех обвинениях, какие возводил на меня приказ № 61. Красильников и Катанаев являлись главными участниками Омского переворота, и они посвятили меня в ту обстановку, которая предшествовала перевороту и которая вынесла адмирала Колчака на роль вождя и руководителя Белого движения во всероссийском масштабе. Как и можно было предполагать англо-французские симпатии и связи адмирала сыграли в это решающую роль и мои собеседники были очень разочарованы, когда я высказал им свое мнение о наших союзниках и о той ориентации, которой следовало придерживаться в интересах нашей страны и ее освобождения от большевиков.

После приказа № 61, я, естественно, не мог оставаться на моем посту, ибо оценка моей деятельности, как первого, поднявшего знамя борьбы с коминтерном, была квалифицирована, как измена и мне было поставлено в вину, что я решительно восстал против своеволия чехов на русских железных дорогах, запретив им бесконтрольно пользоваться телеграфными проводами и имуществом, на которое они привыкли смотреть, как на свою собственность. Своим преследованием безобразий, творимых чехами, я восстановил против себя социалистов-революционеров, тесно связанных с чешским центром в Сибири и ту часть омского генералитета, которая старательно заискивала перед иностранным командованием и чехами. С другой стороны, я не мог немедленно привести в исполнение свое решение об уходе в Монголию, так как японское командование решительно воспротивилось этому моему намерению, находя, что осуществление его поставило бы Забайкальскую область и линию железной дороги под удар со стороны Амурской области. В результате всего этого я был вынужден временно оставаться в Чите, ожидая прибытия специальной следственной комиссии, о назначении которой я просил Омск немедленно после того, как конфликт разразился.
Комиссия под председательством генерал-лейтенанта Катанаева и в составе пяти членов военных и гражданских, юристов, в числе коих был и военных юрист генерал-майор Нотабеков, прибыла в Читу и немедленно приступила к работе. Ей была предоставлена полная возможность знакомиться со всеми делами всех, без исключения, учреждений и частей. После тщательного расследования, комиссия установила, что военные грузы не только никогда не задерживались мною, но экстренными мерамми, вне всякой очереди проталкивались по Забайкальской жел. дороге до станции Мысовой. Некоторая задержка происходила вследствие того, что нам КВЖД не хватало вагонов, и агенты заготовительных органов Омска допускали злоупотребления, уступая предоставляемые им вагоны за соответствующее вознаграждение частным предпринимателям, которые везли в Сибирь самые разнообразные товары с чисто спекулятивными целями. В Омске ряд высших чинов Управления Военных Сообщений был предан суду за спекуляцию вагонами и суд вынес обвиняемым очень суровый приговор, смягченный адмиралом. Комиссия генерал-лейтенанта Катанаева открыла также, что распоряжением иркутского губернатора Дунина-Яковлева, который, я указал выше, будучи социалистом-революционером, находился в непримиримой оппозиции правительству и втихомолку сотрудничал с красными партизанами, часть вооружения и снаряжения снималась на станции Иннокентьевская, якобы для нужды местного иркутского гарнизона. Для меня однако не было секретом, что задержанное имущество направлялось не в Иркутск,  а в партизанские отряды Щетинкина, Калашникова и др. Почти все вооружение и обмундирование, шедшее из Америки не без ведома генерала Грэвса, ярого противника Омского правительства, передавалось из Иркутска красным партизанам. Дело являлось настолько безобразным с точки зрения морали  и элементарной порядочности американских представителей в Сибири, что министр иностранных дел Омского правительства Сукин, являясь большим американофилом, с трудом смог замять начавшийся было разгораться скандал.
Комиссия, в результате тщательного исследования всего следственного материала, пришла к заключению, что все обвинения, предъявленные мне, не имели под собой никаких оснований и приказ № 61, в лучшем случае, являлся печальной ошибкой, введенного в заблуждение Верховного Правителя.

В это время левыми социалистами-революционерами было произведено покушение на меня, и я был довольно тяжело ранен. Верховный Правитель, осведомившись о моем ранении и о результатах следствия, не только отменил приказ № 61 и восстановил меня во всех правах, но вскоре произвел меня в чин генерал-майора и назначил командующим войсками Читинского военного округа. В октябре месяце 1919 года последовало назначение меня военным губернатором Забайкальской области и помощником Главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, каковым являлся генерал Розанов, имевший свою главную квартиру во Владивостоке.
О том, что мой конфликт с Омском был вызван недоразумением и, главным образом, интригами ген. Лебедева, говорит и сам адмирал в показаниях своих, данных им чрезвычайной следственной комиссии в Иркутске. Привожу выдержки из этих показаний в той их части, которые касаются меня. (Центроархив. Допрос Колчака. Стенографическая запись. Государственное издательство. Ленинград. 1925 г. Допрос 6-го февраля 1920 г., стр. 194, 195, 16.).
«...Вслед за тем вечером, в то время, когда мы потребовали прямой провод во Владивосток для переговоров с Ноксом, мне доложили, что прямого провода нет, что Чита прервала сообщение. Я предложил начальнику Штаба выяснить этот вопрос. На это мне ответили: совершенно неопределенно говорили, что никакого перерыва нет, а все-таки мы не можем получить Владивосток; было ясно (?), что перерыв находится в Чите»
«...Затем я получил известие, которое  потом оказалось недоразумением, но тогда на меня произвело впечатление чрезвычайно серьезное: это была первая угроза транспорту с оружием, обувью и т. д., задержанному где-то на Заб. ж. д. Впоследствии оказалось, что это было не предумышленной задержкой, а задержкой благодаря непорядкам на линии; мне же доложили это так, что я поставил это в связь с перерывом сообщения и решил, что дело становится очень серьезным, что Семенов уже задерживает не только связь, но задерживает доставку запасов».
На вопрос одного из членов чрезвычайной ответственной комиссии (Алексеевского) - А вашего приказа о лишении Семенова должности вы не отменяли? - Адмирал Колчак ответил: «Нет, не отменял; я отменил его после следственной комиссии, когда Катанаев вернулся и, произведя расследование, сказал, что  ФАКТА И НАМЕРЕНИЯ  со стороны Семенова прервать связь и ничего не доставлять на фронт  НЕ БЫЛО, и что все это было помимо него».
После ознакомления с результатами работы следственной комиссии и моими докладами о положении дел на Дальнем Востоке, адмирал окончательно убедился в полной вздорности всех возводимых на меня обвинений в нарушении связи, нежелании подчиняться и в стремлении полной изоляции Дальнего Востока от Омска. Он понял, что все эти обвинения - результат интриг честолюбцев, считавших себя более достойными тех постов, кои занимались мной. Поэтому, после ликвидации конфликта, адмирал довольно часто вызывал меня к прямому проводу и спрашивал моего мнения по поводу тех или иных намеченных им мероприятий. Первый вызов последовал в начале июня 1919 года, когда мне было предложено высказать свое мнение по целому ряду вопросов, в связи с движением на Пермь генерала Гайды. Позднее адмирал просил меня воздействовать на братьев Пепеляевых, вставших на путь сибирского сепаратизма после тог о, как армия генерала Пепеляева была отведена в тыл и расположена в районе Томска и ст. Тайга. По этому случаю мною были посланы телеграммы премьер-министру Пепеляеву и его брату генерал-лейтенанту Пепеляеву о необходимости теснейшего объединения всех противобольшевистских сил вокруг Верховного Правителя и соединения в интересах родины единого идеологического фронта. Вскоре же по поручению Верховного Правителя, мной был представлен ему план дальнейшей борьбы с большевиками.
В основу этого плана мной были положены, главным образом, соображения и данные о настроениях народных масс и отношении к нам и преследуемым нами целям. Результаты данных, представленных Верховному Правителю, были весьма неутешительны для нас: народ слепо верил обещаниям большевиков и стремился к миру во чтобы то ни стало. Безответственная агитация социалистов и их обещания переустройства мира вызывали раздражение против белых, которых считали единственным препятствием на путях ко всеобщему умиротворению и работе по проведению необходимых и благодетельных форм. Мы, не желая обманывать народ, не могли обещать ему тех благ, на которые не скупились наши противники, и народ верил не нам, а им, и потому нас не поддерживал и считал за смутьянов, преследовавших свои эгоистические цели.
Кроме того, я считал, что план наступления сибирской армии своим правым флангом на соединение с англичанами на севере, был неудачен, вследствие дикости и моей населенности театра предстоящих военных действий. Слабо развитые пути сообщения не могли способствовать установлению связи и правильному снабжению частей этого фронта. Редкость населения не давала возможности рассчитывать на получение сколько-нибудь значительного контингента пополнения и на возможность питания армии хотя бы  отчасти местными средствами. С другой стороны, имело бы полное оправдание с точки зрения стратегии и политики продвижения сибирской армии в Поволжье. Продвигаясь в этом направлении, она достигла бы соединения с юго-западной армией генерала Деникина, отбрасывая красных на север, к фабрично-заводскому району и лишая их возможности использования хлебных запасов южной России. Таким образом, мы приобретали большие возможности, особенно в том случае, если бы одновременно с наступлением соединенных сибирской и добровольческой армии, с севера повели бы согласованное наступление на Петроград-Москву войска северного фронта генерала Юденича и англичане из Архангельска. Правда, при осуществлении этого плана, противник имел более короткие операционные линии и находился в непосредственной близости от своих баз, что давало ему возможность действовать короткими ударами по всем направлениям, но, с другой стороны, я не сомневался в том, что моральное значение того стратегического окружения большевиков, которое достигалось при реализации моего плана, должно было в сильной степени повлиять на красных и заставить их или стремиться к прорыву в Туркестан или готовиться к капитуляции Москвы.
Я не скрыл также перед Верховным Правителем, что считаю крупной ошибкой политики его правительства уклончивое отношение его к вопросу о признании вновь образовавшихся вдоль западной границы России буферных государств. Я считал, что признание независимости Польши, Финляндии, Литвы, Эстонии и Латвии и заключение с ними направленных против большевиков соглашений должно было быть первой задачей Омского правительства в области иностранных дел, но к сожалению, в то время я не пользовался настолько сильным влиянием, чтобы убедить адмирала в правоте своих взглядов. Тем не менее,  я высказал свое мнение по этому вопросу Верховному Правителю.
Мой план, представленный Верховному Правителю в октябре 1919 г ода заключал в себе мотивированный проект изменения всей системы нашей борьбы с большевиками. Я предлагал, учитывая неблагоприятное в отношении нас настроение в стране дать населению возможность изжить большевизм естественным путем, испытав его на собственном опыте. Я настаивал на немедленном признании новообразовавшихся на западе государств и на заключении с ними договоров для совместной борьбы с большевиками; на отводе частей сибирского фронта на линию Енисея и демобилизации ненадежных частей; на необходимости надежными частями занять линию КВЖД и крупные административные центры в тылу, чтобы прочно обеспечить наши сообщения с заграницей, которая снабжала нас всем необходимым для борьбы; на переносе правительственного центра в Иркутск или в Читу и на необходимости решительной чистки правительственного аппарата от вредных элементов, окопавшихся на теплых местах в тылу. После того, как все это будет исполнено, я предлагал начать подготовку для одновременного наступления с четырех окраин России к ее центру, приурочив таковое к весне 1921 года и использовав оставшееся время для надлежащей подготовки частей.

Продолжение следует.

Фотографии прошедшего времени

Эта фотография обнаружена в интернете на сайте Л. Л. Лазуткина, страница "Фон Тирбахи - русско-немецкие французы". Подписано: "Я надеюсь, что появятся новые материалы, а пока одна фотография, присланная К.Тирбах. В центре - ее прабабушка Елена Михайловна Поварова. Есть ли на фото сам А.И. Тирбах - она не знает. Слева от нее - японский офицер, насколько я понимаю, еще два японца стоят во втором и в третьем ряду. Остальные - русские белые воины, имена их неизвестны, и будут ли восстановлены..."
Очень интересная страница, особенно письмо Катерины Тирбах на английском языке, где она пишет, что «We need to know about our past history. We know they came from CHITA…»

Чита. 1919 год.

Семёновцы. По всей вероятности, бойцы монголо-бурятского полка.


Г. М. Семёнов (в первом ряду второй слева) и атаман Сибирского войска П. П. Иванов-Ринов (сидит в центре) в группе единомышленников.


Чехи в Сибири.

Забайкальские партизаны во время обеда. Готовится наступление на войска атамана Семёнова.

Партизаны обсуждают план наступления против войск атамана Семёнова.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 0 comments