Azarovskiy (azarovskiy) wrote,
Azarovskiy
azarovskiy

Атаман Григорий Семёнов. О себе. Воспоминания, мысли, выводы. 1938 год. Часть 2. Глава 9

Продолжение. Начало - 18 марта (1-2 гл), 19 марта(3-4 гл), 20 марта (4 гл), 21 марта (5 гл), 23 марта (6 гл), 25 марта (7 гл), 28 марта (8 гл), 29 марта (9 гл), 30 марта (10 гл), 31 марта (11 гл), 1 апреля (12 гл), 2 апреля (13 гл), 5 апреля (14 гл), 8 апреля (15 гл), 10 апреля (часть 2. гл. 1), 11 апреля (часть 2. гл.2), 13 апреля (часть 2. гл.3), 16 апреля (часть 2. гл.4), 20 апреля (часть 2. гл. 5), 22 апреля (часть 2. гл. 6), 26 апреля (часть 2. гл. 7), 30 апреля (часть 2. гл. 8),

Заметим, что о воспоминаниях Г. М. Семёнова ранее вряд ли кто-нибудь в Забайкалье знал, кроме людей узких специальностей, тем более вряд ли кто-то пытался узнать об этих воспоминаниях. Сегодня с воспоминаниями может ознакомиться любой желающий, что порождает широчайший спектр суждений появившихся "знатоков темы", которые от восхищения Г. М. Семеновым переходят к ненависти и наоборот, превозносят его способности и сомневаются в них, гордятся им и, прочитав отзывы, насмехаются. Мнения меняются на ходу, в зависимости от мнения других, таких же:)) Знатоки мгновенно переквалифицируются в докторов наук и профессоров кафедр.

Прежде всего, я хотел бы сказать, что воспоминания – это часть нашей истории, рассказанная одним человеком, то есть – это личное мнение Г. М. Семёнова, не претендующее на абсолютную объективность, которой, кстати, никогда не было и не может быть.

Также отметим, что многочисленные преступления в гражданской войне – это, прежде всего, трагедия всего многонационального российского народа, факты которой запечатлены на фотографиях людьми, владевшими технологиями своего времени. Естественно, преступления совершали все противоборствующие стороны, каждая из которых считала себя правой. Определить кто больше или меньше совершил преступлений невозможно. (Это всё равно что высчитать по отдельности движения органов, по каким-то причинам нанесших ущерб своему организму). Вообще, в любой войне, тем более в гражданской, не может быть победителей.


Естественно, трудно предположить, что в невежественном и неразвитом, особенно в то время, Забайкалье, рабочие и крестьяне имели фотоаппараты, средства дезинфекции, которыми могли бы запечатлеть свои или чужие преступления и провести обеззараживание в местах боев и карательных акций. Тем более, когда воинское подразделение занимает населённый пункт в ходе боёв, то обязательны безвозвратные потери, мародёрство и насилия. Если люди присутствуют возле трупов, то это не означает, что именно они убийцы, возможно, они только заняли местность или здание и фиксируют преступления. Для таких случаев семёновцы при полевом управлении имели фотолабораторию, которой заведовал подпоручик Молчанов.

Зачастую фотографии, на которых имеются трупы людей, это преступления красноармейцев, белоказаков, бандитов и разных преступных группировок, зафиксированные белыми офицерами, американцами, французами или японцами, владевшими передовыми технологиями начала ХХ века. Позже, конечно, эти зафиксированные преступления можно приписать кому угодно. Чем и занимаются "победители", не думая о том что определённая часть населения - прямые потомки "побеждённых". На то и пропаганда существующих режимов.

Современники судят историю с позиций своего времени, политического режима, идеологии, на которых основаны воспитание и уровень образования человека, хотя истории безразличны суждения и политические пристрастия, а факты только подвигает человека к познанию и изучению.

Всё остальное – результат пропаганды политических режимов и партий, которые обычно расходятся с фактами и не способствуют развитию человека.

Какими бы субъективными ни были суждения человека своего времени, они дают возможность современникам заглянуть в прошлое, определить свои исторические координаты и своё место в истории. Без такого "самоопределения" никакое движение невозможно. С этой целью публикуются и воспоминания уроженца Приононья, атамана Григория Михайловича Семёнова.

Виктор Балдоржиев.

9.
КОНЕЦ БЕЛОГО ПРИМОРЬЯ
Полная безнадежность положения. Задержка продовольствия и голод. Совещание начальников частей. Неудачи Унгерна. Мое решение. Отъезд из Приморья. Неопределенность дальнейших моих планов. Гензан. Сеул. Обед у генерала Ооба. Япония. Сердечное отношение ко мне японских офицеров. Возобновление партизанского движения в Приморье. Хабаровский поход. Воевода Дитерихс и его Земская рать. Эвакуация Приморья. Подготовка эвакуации Гродековской группы на Сахалин. Областники. Отход частей армии в Корею и Шанхай. Увлечение партийностью. Роль ее в государственном аппарате.


При создавшейся обстановке полной безнадежности положения, я не имел возможности предпринять что-либо существенное для дела дальнейшей борьбы с большевиками. К тому же, Меркуловы, прозевавшие мою высадку с «Киодо-Мару» и приезд в Гродеково, решили принять все меры к тому, чтобы выжить меня оттуда. Продовольствие, закупленное мною на последние средства, было задержано в Харбине и могло быть пропущено в Гродеково только после моего отъезда оттуда. В Японии в то время пришли к власти сторонники мирного сотрудничества с советами и, конечно, они не могли поддерживать меня, поскольку я являлся выразителем идеи продолжения вооруженной борьбы с красными. Экспедиция в Сибирь закончилась, хотя в Приморье еще оставались японские войска, поддерживавшие порядок на железной дороге. На Гродеково был сделал сильный нажим в том направлении, чтобы заставить войска признать власть правительства и подчиниться ему, отказавшись от подчинения мне. Настал голод, в буквальном смысле этого слова, который продолжался две недели. Смягчить положение недоедающих войсковых частей и беженцев я мог только тем, что сам начал питаться из общего котла болтушкой из серой муки с кукурузой. Но эта мера давала, может быть, некоторое моральное удовлетворение, но реальной пользы ни делу, ни людям не приносила.
Видя, что при создавшихся условиях, я не могу побороть Меркуловых и примкнувших к ним противников вооруженной борьбы с красными и что положение становится совершенно невозможным, я решил собрать начальников всех частей, входивших в состав Гродековской группы войск с тем, чтобы обсудить положение и найти приемлемый выход из него. В середине июля месяца такое совещание было созвано и на нем собрались все начальники верных мне частей из района Гродеково и Никольска-Уссурийского. Я изложил фактическую обстановку и предложил высказаться всем присутствовавшим. Самым младшим из командиров был начальник моего личного конвоя, полковник Буйвид, которому и предоставлено  было первому высказать свой взгляд и настроение вверенной ему части. Затем последовательно высказались по старшинству все прочие командиры. Мнение почти всех начальников частей сходились на том, что политика правительства, Раздольнинские события и недоедание последнего времени ослабили в людях бодрость и стремление к продолжению борьбы. Все хотят отдыха, прежде всего и потому, надежность частей должна быть взята под сомнение. Предположенный мною поход на запад, через Манчжурию и Халху, по предстоящим трудностям его, совершенно не давал шансов на благополучный исход, так как неразумно было вести всю эту массу плохо одетых и почти невооруженных людей: первое же сопротивление китайцев на нашем пути привело бы к сдаче наиболее слабых духом и дезорганизации остальных. Таково было единодушное мнение командиров частей. Результаты были до поразительности неутешительны. По докладу начальников частей не было надежды на то, что в частях найдется достаточное количество людей, готовых пойти на полную неизвестность и риск вооруженных столкновений не только с красными, но, возможно и с китайцами.
Принимая во внимание, что к этому времени я получил сведения, что движение барона Унгерна к Мысовску потерпело неудачу и положение в Халхе складывалось не в нашу пользу, я решил, что дальнейшее мое упорство не может привести ни к чему и потому вступил в переговоры с Меркуловским правительством и японским командованием о ликвидации создавшегося положения и о готовности моей обсудить всякое предложение, которое будет мне сделано.
Для ведения переговоров во Владивосток был послан генерал-лейтенант Иванов-Ринов, исполнявший должность начальника моего Штаба в Гродеково. Переговоры необходимо было вести в спешном порядке, ибо в Гродеково был форменный голод, поэтом я инструктировал генерала Иванова-Ринова ни в коем случае не затягивать дела. Переговоры закончились переводом частей войск Гродековской группы на общее довольствие с беженцами за счет складов продовольствия во Владивостоке, на чем настояло японское командование. Но это обусловливалось непременным и немедленным моим выездом из пределов Приморья за Границу. Мне пришлось подчиниться этому условию, ибо я не видел иного выхода, чтобы обеспечить свои части продовольствием и прекратить голод, царивший в Гродеково.
Отъезд мой из Гродеково осуществился 14-го сентября 1921 года. В этот день была закончена моя вооруженная борьба с большевиками на родной земле; прервано дело, начатое мною, примерно, в то же самое время года в Верхнеудинске в 1917 году. Говорить о моих переживаниях не стоит, они должны быть понятны каждому, кто пережил крушение своих планов и мечты, и кто относится к судьбам своей родины и к счастью и благополучию родного народа не безразлично.

Атаманы Дутов и Иванов-Ринов (справа)

Выезжая из Приморья, я не имел определенного пункта назначения, где предполагал бы остановиться на более или менее продолжительное время. Ближайшим местом остановки я наметил Шанхай, куда и направился через Гензан-Сеул-Японию. В Японии мне необходимо было повидаться с некоторыми друзья из военного мира, но я не мог оставаться там на сколько-нибудь продолжительный срок времени. так как власти отказали мне в предоставлении права жительства не только на островах или в Корее, но и на территории японских концессий в Китае.

Во Владивостоке на пароход приехал проводить меня Главнокомандующий японскими экспедиционными войсками, генерал Точибана, обратившийся ко мне с трогательными словами напутственного приветствия и сочувствия. Нужно было знать дух и высокую порядочность носителей заветов самураизма, к каковым принадлежал генерал Точибана, чтобы понять глубокую скорбь и искреннее сочувствие его ко мне, как к человеку, подвергшемуся изгнанию только за то, что он стремился вести борьбу с коммунизмом до конца. Этих моментов я никогда не забуду, как не забуду рыцарского благородства военной среды Японии, с каковым отнеслись ко мне ее представители в дни крушения моей идеи и неудач на путях политической борьбы с мировым злом - коммунизмом. Не зависимо от изменившегося курса политики японского правительства, в то время стоявшего у власти, среди военных я встретил ту опору, которую мне могли представить только глубоко-искренние друзья.
Гензан явился первым этапом эмигрантского периода существования, как для меня, так, год спустя, и для всей почти Российской дальневосточной эмиграции. Этот небольшой корейский порт, лежащий в глубине залива Броутогна, вошел в историю дальневосточной эмиграции, как первый иностранный пункт, в котором Российская национальная армия впервые выступила на трудовом фронте борьбы за право существования и за кусок хлеба насущного.
С пристани Гензана я поехал прямо на станцию, где был составлен поезд из двух классных вагонов. В этом поезде, вечером на другой день, я прибыл в Сеул в сопровождении нескольких офицеров из Штаба армии. При прибытии в Сеул, меня немедленно, проводили в резиденцию генерал-губернатора Кореи, генерала Ооба, бывшего в дни интервенции начальником 3-ей дивизии в Чите. Во дворце генерал-губернатора я  встретил весьма радушный и почетный прием. Особенно тронуло меня то обстоятельство, что к обеду генерал Ооба надел на себя имевшиеся у него русские ордена. Такое отношение ко мне показывало, что несмотря ни на что, военная среда Японии не изменила своего доброго отношения ко мне и отчетливо понимала все то зло, которое несет с собой в мир коммунизм и попытки дипломатов сговориться с его носителями.
Через два дня я впервые увидел Японию. Приблизительное понятие о нем я имел по рассказам и литературе и общее впечатление, создавшее у меня об этой своеобразной стране, было правильно, но, тем не менее, меня весьма поразили общее благоустройство жизни, чистота и тщательность обработки миниатюрных на наш взгляд пашен. Особенно сильное впечатление на меня, привыкшего к просторам родного Забайкалья, произвела перенаселенность страны и непрерывно следующие одно за другим селения и города с большим количеством громадных фабричных сооружений и корпусов. В Японии я пробыл недолго, тем не менее, мне удалось повидаться со всеми друзьями, собравшимися со всей Японии встретить меня.
В Кобе я впервые в своей жизни одел штатский костюм, который сшил мне местный портной. Это были подготовительные шаги к новым условиям эмигрантского существования, волею судьбы длящегося и по настоящий день.
24-го сентября я оставил Японию и выехал в Шанхай, где мне пришлось пережить массу мытарств, вследствие чего я вскоре вынужден был покинуть  его и перейти на нелегальное существование в Китае. В Приморье же, после эвакуации экспедиционных войск европейских держав и США, Япония оставила свои войска еще около года. Точно такой же срок просуществовала и Приморская национальная государственность, руководимая братьями Меркуловыми, которых летом 1922 г. сменил генерал Дитерихс.
Братья Меркуловы объявили мой отъезд из Приморья, как необходимое условия для сохранения Приморского района от посягательств красной Москвы, ввиду моей непримиримости в вопросе прекращения гражданской войны. С моим отъездом с территории Русского дальнего Востока, правительство якобы получило гарантию сохранения национальной государственности на этом последнем клочке Русской земли. Объяснение было весьма наивно и вряд ли ему кто-либо серьезно верил. Не прошло много времени, как партизаны Анучинского района, те самые, с которыми велись переговоры о выдаче меня и уничтожении Гродековской группы войск, начали проявлять активность и этим заставили правительство серьезно задумать о судьбе своего положения в будущем.
По мере эвакуации японских войск из Приморья, росла активность красной армии, приведшая, в конце концов, военное командование к необходимости взяться за оружие.
При этом самым печальным было то, что, несмотря на грозившую извне опасность, высшие чины приморской армии продолжали вести чудовищные интриги, разлагая этим войсковые части. Из-за политических комбинаций, в которых деятельное участие принимал Штаб армии, не было времени подготовить армию к новой компании. Полагаясь на русское «авось», начали, наконец, лихорадочно готовиться к возобновлению вооруженной борьбы с красными. Бои в хабаровском направлении носили серьезный характер. Войска проявили исключительную храбрость, и успех первое время был на стороне белых. Был взят Хабаровск, но после этого начались неудачи и армия, понеся громадные потери убитыми, раненными и, главное, обмороженными, вынуждена была отойти в район Никольска. Между прочим, даже красные отдали должное доблести войск во время хабаровского похода. В изданной красным Генеральным Штабом книге «Хабаровская операция» говорится, что, например, бой под ином по своему упорству вполне может быть приравнен к боям Великой войны.
После неудачи хабаровского похода наметился явный раскол между командованием приморской армии и правительством братьев Меркуловыхъ.
Правительство обвиняло командование в недостаточной продуманности военных операций, а командование бросало упрек братьям Меркуловым в том, что армия плохо снабжалась: во время лютых морозов в армию вместо катанок доставляли резиновые галоши.
Кто был прав и кто виноват - судить, конечно, трудно, но большое число обмороженных говорит как будто за то, что упреки военного командования имели под собой много оснований.
В результате вражды верхов приморской армии к правительству, 31-го мая 1922 г. во Владивостоке произошел новый «переворот». Утром этого числа граждане Владивостока из громадных афиш, расклеенных по всему городу, осведомились, что «преступная власть братьев Меркуловых свергнута».
Однако, это свержение власти было только на бумаге: Меркуловы засели у себя под охрану морских стрелков адмирала Старка, имевшего свой взгляд и на правительство, и на военное командование. В городе получилось двоевластие, вернее всего безвластие. Но присутствие японских экспедиционных войск позволило сохранить в городе порядок.
Ежедневно перед домом, в котором засели Меркуловы, собиралась громадная толпа народа и со вниманием слушала, как Н. Д. Меркулов «крыл» с балкона Штаб армии. Как известно Н. Д. Меркулов до занятия поста военного министра был командиром речного парохода, поэтому понятно, что его «словесность» доставляла невзыскательным слушателям громадное удовольствие.
Этот бесплатный владивостокский балаган продолжался с месяц. Наконец, вершители судеб Приморья пришли к заключению, что нужно «призвание Варягов». Бросились в Харбин к Н. Л. Гондати, но тот благоразумно уклонился от сомнительной чести сотрудничать с братьями Меркуловыми. Генерал Дитерихс оказался менее щепетильным и более сговорчивым. Он вскоре приехал во Владивосток и принял на себя звание «Правителя Приамурского Земского Края и Воеводы Земской рати».

Генерал Дитерихс.

Как человек военный, генерал Дитерихс принялся, прежде всего, за реорганизацию армии. Армию он назвал «Земскою ратью», полки - дружинами. На этом реорганизация и была закончена. Надо сказать, что существенной пользы она не принесла: дружины были также малочисленны и плохо вооружены, как и прежние полки. Новые наименования воинских частей вызывали недоумение и у офицеров и у солдат. Повышенная религиозность генерала Дитерихса давала пищу многим кривотолкам в армейской среде. Генерала, заглазно, конечно, титуловали не иначе, как «Ваше Преосвященство».

Выезжая из Приморья, я предложил должность начальника Гродековской группы войск генералу Малакену. Однако, последний, переживший столкновение в Раздольном и испытавший на себе всю неприязненность отношения к нам командования армии, отказался от моего предложения и потому я оставил своим заместителем генерал-лейтенанта Глебова.
Узнав о реформах в армии генерала Дитерихса, я учел неизбежную близость грядущей эвакуации и потому предпринял через своих друзей в Японии хлопоты о разрешении эвакуации на остров Сахалин. Японское командование прекрасно учитывало, что оставление солдат и беженцев на произвол красных грозит им поголовным расстрелом и потому выразило свое согласие на содействие эвакуации остатков белых армий на Сахалин. Вследствие изложенных обстоятельств, я командировал своего адъютанта, войскового старшину Клока, во Владивосток для связи и информации генерала Глебова.
Но и в этом случае нас преследовала какая-то фатальная неудача. Мой совет об эвакуации на Сахалин, не был выполнен, ввиду того, что генерал Глебов дал себя увлечь организации сибирских областников, организации, оказавшейся дутой, введшей в заблуждение не только генерала Глебова, но и меня. Политические дельцы, создавшие эту организацию, убедили генерала Глебова в своих связях с антибольшевистскими организациями в советской Сибири, вследствие чего он и отказался от предоставленной ему возможности своевременно эвакуировать свою группу. Я не обвиняю в этом генерала Глебова, потому что сам вначале верил серьезности областников и мое доверие они использовали так умело, что я большим трудом впоследствии освободился от их неимоверной липкости. Идея областничества была хороша в свое время и когда во главе ее стояли серьезные люди, представлявшие действительное общественное мнение сибиряков. В уродливом же преломлении Приморской действительности, эта идея переродилась в чистую авантюру, весьма невысокой марки, в которой коренные сибиряки не принимали никакого участия.
В хаосе возникших в Приморье партий, программ и течений, погибла идея вооруженной борьбы с большевиками. Остатки армий вместо Сахалина ушли в Корею и были выгружены в знакомом мне порту Гензан. Там беженцам были предоставлены местными властями работы, но червь интриги и разложения не позволил использовать эту возможность для сохранения какой бы то ни было организации в частях армии. Генерал Глебов, несмотря на указания задержаться в Гензане, в конце концов, вышел оттуда и на нескольких судах направился в Шанхай, послав мне лирическую телеграмму: «Впереди одни просторы моря, мы без пристанища, жду указаний в Фузане».
По прибытии в Шанхай корабли постепенно были ликвидированы, так же, как и оружие, привезенное с собою; люди распылились, и армия фактически перестала существовать.
На этом и закончился первый период борьбы русских националистов с властью коминтерна, скрывшегося в России под вывеской анонимного СССР и продолжающего и поныне развивать свою разрушительную деятельность, благодаря попустительству иностранных правительств.
Подводя итоги этой эпохи, я вижу главную причину нашей фатальной неудачи в увлечении российской общественности партийными лозунгами и политической борьбой, начало которого следует к предреволюционному периоду 1904-5 и последующих годов. Политика революционного Временного правительства 1917 года создала такие условия, при которых вхождение в какую-либо партию являлось почти обязательным для каждого человека. Это был период, когда политические партии творили историю страны и принадлежность к партии была безусловно обязательна для всех, кто желал иметь какое-нибудь дело с властью. Увлечение партийностью доходило до того, что интересы партии ставились выше интересов страны и партии вмешивались во все распоряжения министров, командированных ими в правительство и обязанных согласовывать каждый свой шаг с пославшей их политической группой. Общеизвестен факт, что на одном из заседаний Временного правительства 1917 года Верховный главнокомандующий генерал Корнилов получил предупреждение от Савинкова быть осторожным в своем докладе правительству и не сообщать ничего секретного, ибо в правительстве заседали партийные дельца, которые в интересах свой партии могли разгласить военные тайны государства и довести их до сведения правительств воюющих с Россией держав. И это было в тот период, когда власть еще не принадлежала большевикам и когда правительство считало себя национальным и готовилось довести войну до победного конца. Эти факты красочно свидетельствуют о том, что поборники партийности глубоко заблуждаются, не подозревая, что их деятельность может быть полезна лишь планам коминтерна. Легче разрушить здание, выбивая из него целые стены партийных звеньев, чем разбирать его по кирпичам, обрабатывая каждого отдельного человека. Существование политических партий в стране свидетельствует о наличии в ней глубоких разногласий и раздоров между различными слоями населения, подтачивает устои национального единения и расшатывает фундамент государственности. В правильно организованном государстве, появление партийности в самом аппарате государственного управления является немыслимым, ибо это означает подчинение интересов общегосударственных национальных, узким интересам партийных группировок. Такие группировки могут иметь свои клубы, свою организацию и проповедовать свои идеи без всяких попыток вмешательства в государственную жизнь страны. Интересы государства должны почитаться превыше всего, а потому поползновение нарушить их должно быть караемо, как тягчайшее государственное преступление независимо от степени принесенного ими вреда. По существу, какова бы ни была партийная программа, она не может внести что-либо новое в принципы, заложенные в основу государственности - право на труд, уважение к собственному, свободу совести, собраний, слова и т. п. История развития политических партий показывает, что зачастую они руководятся кучкой дельцов, стремящихся подчинить интересы государства и нации своим личным интересам.
Как бы ни была в большинстве случаев совершенна и тщательно разработана программа партии, она всегда несет в основе своей идею защиты интересов одного какого-либо класса за счет, или, не считаясь с интересами всего населения страны. Усиление в стране партийности углубляет классовую рознь и, в конце концов, отравляет национальное сознание народа. Ни одна партия не ставила и не ставит своей задачей жертвенное служение государству, даже до самоуничтожения, ибо, если бы такое сознание проникло в какую-либо партийную организацию, то самый факт уклонения ее с узкопартийного пути на путь общенационального надклассового служения родине, дал бы основание говорить уже об единой государственной программе, уничтожающей борьбу классов путем справедливого регулирования их взаимоотношений. Это уже не будет программа партии, как таковой; это будет скорее основой социальных взаимоотношений на принципах сотрудничества всей нации, защищающей в равной мере все слои населения.
Мы, россияне, должны помнить, что особенности нашего отечества, как в отношении этнографическом, так равно, и в географическом, создают для нас необходимость совершенно отличной от прочих государств внутренней структуры, особенно в настоящее время, когда страна уже двадцать лет испытывает на себе тяжесть партийной диктатуры, жертвующей всем во имя интересов партии.
Увлечение партийной борьбой погубило нашу родину, и я твердо убежден, что теперь наученный горьким опытом, народ наш не пойдет ни на какие партийные посулы.
Лично я всегда придерживался таких взглядов и, будучи вынужденным силою обстоятельств, изложенных выше в сентябре месяце 1921 года временно прервать начатую мною активную борьбу с красными и выехать с родной земли, я решил использовать свой вынужденный отдых для подготовки себя к жертвенному служению родине в сотрудничестве со всем народом ее, не допуская себя к ограничению какими-либо политическими программами и рамками.
Продолжение следует.

Г. М. Семёнов в комнате своей квартиры в Чите (1918-1920 г.)
Tags: забайкалье, о себе, семёнов, эмиграция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 0 comments