Виктор Балдоржиев (azarovskiy) wrote,
Виктор Балдоржиев
azarovskiy

Categories:

Даширабдан Батожабай. Похищенное счастье (компьютерный набор глав с комментариями)

Черновой набор текста в соответствии с изданием: М. Современник, 1982 г.

Полагаю, что наследие Даширабдана Батожабая подлежит изучению в современном бурят-монгольском обществе, более того - новому переводу на русский или другие языки, строго следуя оригиналу. Данный набор преследует только начальный этап изучения творчества нашего нашего земляка, талант которого неукоснительно следовал правде жизни, несмотря на разный уровень идеологизации жизни в том или ином времени. Именно правда жизни и может привлечь интерес к произведениям Даширабдана Батожабая с высоты первой четверти XXI века. Талант писателя в том, чтобы "угадать" правду. Помните, Мастер М. А. Булгакова восклицает: "О, как я угадал", узнав, что он не ошибся ни в чём.
Даширабдан Батожабай не только угадал, но воочию видел всё своеобразие бурятской жизни и натуры человека во времени и пространстве, а потому был свободен в описаниях, ибо ошибиться он не мог.
Надо просто читать и отвечать на вопрос: "Узнаю ли себя и современников?" Обязательно узнаете!
Публикация предоставляет самую широкую возможность для обсуждения.
P. S. Без предварительной вычитки.

(Публикация осуществляется с целью знакомства современников с произведениями Даширабдана Батожабая в цифровом варианте, исключая всяческую коммерческую выгоду, но оставляя добровольную поддержку читателей набора, корректуры, верстки текста, а также комментариев в свете нового осмысления произведения в XXI веке, а также нового перевода - моб. банк 8-924-516-81-19 карта 4276 7400 1903 8884).
______________________________________________________



Моему верному другу, жене, Лхамасу Батуевне Батожабай посвящаю…

Глава первая

Арест преступника

Когда на забайкальскую тайгу надвигаются январские морозы, медведь лежит в тёплой берлоге, а хозяином тайги и степи становится волк. Совсем худо становится мелким птахам. День-деньской мечутся они в поисках пищи и, обессиленные, замертво падают на землю. Куропатки забираются под снег, сороки жмутся к юртам и амбарам – поближе к людям.

Но и людям не легче. В непогоду хорошо сидеть на мягком войлоке в тёплой юрте. Но многие араты зимуют в дырявых юртах, и на очаге у них только суп из костей да жидкий чай. Когда юрта начинает дрожать на ветру, люди обращают слезящиеся от дыма глаза к бронзовых бурханам1, моля богов защитить от непогоды их жилища и скот, не дать помереть детям.

В один из таких морозных дней 1884 года по снежным сугробам, через примолкшие степи в разных направлениях мчались всадники на заиндевелых, с сосульками у ноздрей лошадях. От юрты к юрте, от улуса к улусу – по всей Аге – всадники разносили новость:

- В Агинский дацан2 прибыл учитель Далай-ламы3 Туван-хамбо4.
- Приезжайте в дацан, получите благословение святого!...

В течение суток вся степь вокруг Агинского дацана была истоптана тысячами копыт. Хозяева стад, отар и табунов степенно ехали в санях. Их сынки и дочки, разряжённые в цветные халаты, лихо проносились на осёдланных скакунах. Двигалось немало и бедных повозок. Много людей шло пешком, брели больные, волоча ноги.

Вдоль заборов посёлка стояли привязанные в ряд лошади, над ними клубился пар. Ходили ламы в жёлтых одеяниях, молодые женщины в тёплых шёлковых халатах, бедняки в рваных шубах. Все дома были уже заполнены постояльцами. Люди развязывали кожаные мешки, вынимали сумки, туески, свёртки оттаивали привезённые с собой масло, сливки, пенки. Потные, измученные хувараки5 кипятили воду в котлах, варили мясо и суп.

Вдруг на вогнутой крыше храма, на всех её четырёх углах, показались ламы с длинными трубами6 и призывные звуки понеслись далеко окрест. На звуки этих труб паломники устремились к дацану. Скоро на площади собралась толпа. Возле дверей храма, украшенных искусной резьбой, на олбоках7 восседали ламы, приезжие чиновники, богачи, не знающие счёта своим стадам.

Аламжи хотел первым поклониться высокорождённому ламе. Плечами раздвигал он толпу, прокладывая дорогу себе и жене с двумя ребятишками.

- Куда лезешь?
- Оборванец…

Здоровенные парни стали на его пути живою стеной. Не отвечая на ругань, Аламжи молча нажал на эту стену плечом, она колыхнулась и раздалась.

Распахнулись красные двери храма, и богомольцы увидели девятерых хувараков, несущих перед собою олбоки. Совершив молитвенный круг по ходу солнца, они сложили олбоки один на другой и удалились.

«Получу благословение святого – и на всю жизнь от бедности избавлюсь», – шептал Аламжи, протискиваясь всё ближе. Наконец он оказался даже впереди тех, кто сидел на олбоках. Его жена, прижимая одного ребёнка к груди, а другого подталкивая, продвигалась за мужем, не спуская благоговейного взора со святых дверей.

Богач Намдак, гляда на двери храма, заклинал:

- О боги! Пусть по вашему повелению стану я самым большим чиновником! Пусть в моих стадах будет столько скота всех пяти видов8, сколько не было ни у кого…

Гулва-нойон9, восседавший по соседству с Намдаком, услышал его молитву и покачал головой: зачем этому бестолковому чины и богатства?

У женщин были другие молитвы. Толстая рыжеволосая жена Намдака, ни разу не рожавшая за долгую супружескую жизнь, глядела на храм, из глаз её капали слёзы.

- Благослови, святой Туван-хамбо, и пусть боги пошлют мне ребёнка.
Сзади стояла чёрная худая женщина. У этой не было ни мужа, ни детей.
- Даруй мне семью, высокорождённый учитель, - шептала она. – Не дай потухнуть моему очагу.

О чём же пришли просить оттиснутые в задние ряды бедняки, задавленные нуждою и болезнями? У каждого из них была своя надежда. Один Шара-Дамба, батрак и безбожник, стоявший позади толпы, давно уже не верил ни земным, ни небесным святым…

Семилетний Булад, сын Аламжи, крепко ухватившись за руку матери, с нетерпением ждал, когда появится живой бог. Словно в ответ на его желание из дверей храма вышло шестеро лам. Они несли самого Туван-хамбу в жёлтом паланкине, покрытом шёлком и украшенном золочёнными узорами.

Над толпой пронёсся шум, подобный протяжному стону. В мгновение ока люди сдёрнули шапки и низко склонились. Когда же они подняли головы, Туван-хамбо сидел уже на девяти олбоках и медленно перебирал янтарные чётки. На голове его была остроконечная жёлтая шапка, на плечах – пурпурный орхимжо10. Его лицо, слово отлитое из бронзы, было неподвижно, глаза устремлены вдаль, поверх толпы. По левую руку Туман-хамбы люди увидели агинского тайшу11. Намсарая в синем шёлковом халате, опоясанном красным кушаком, за который был заложен длинный нож в серебряной оправе. Густые брови, нависшие над узкими глазами, делали его похожим на хищную птицу. Богачу из богачей в степной Аге каждый обязан был повиноваться. Но грозный вид тайши не мог угасить ненависти к нему. Скупец никогда ни монеты не платил батракам. Он был способен отодрать подкову с копыта подохшей лошади, сорвать украшение с только что умершего родственника, от скупости он мог варить себе суп из шкуры. Презрение к нему было так великого, что в народе говорили: «Намсарай от жадности может проглотить собственный плевок».

Отдав должное Намсараю, люди перевели взгляд на плешивого человека, сидевшего по правую руку Туван-хамбы. Эполеты и шашка в золочёных ножнах выдавали в нём важного русского чиновника. Так оно и было: справа от Туван-хамбы сидел приамурский генерал-губернатор барон Корф.

Паломники ещё раз застыли в поклоне, а когда подняли головы, впереди Туван-хамбы уже возвышался большой медный котёл с двумя ручками. Все знали, зачем здесь котёл: ведь столько раз люди бросали в него золото, серебро и медные монеты. Возле котла на олбоках расположились настоятель Агинского дацана и Самбу-лама. В холёных руках лама держал бумаги, куда заносил имена тех, кто жертвовал лошадей, коров и овец. Немало было верующих, которые отдавали богу последнюю коровёнку. Сегодня этот список пополнился.

Туван-хамбо сидел на олбоках, плотно сжав тонкие губы. Он ждал когда молящиеся после третьего поклона подойдут к нему для благословения.

Много лет назад, ещё до возведения в сан хамбо-ламы, он был настоятелем этого дацана, затем отправился в Тибет, в монастырь Брайбан, где изучал языки и богословие. Наконец, после десятилетнего обучения он получил звание лхарамбо12. Когда эта весть дошла до Бурятии, во всех дацанах отслужили большие молебствия…

Ламы уже растолковали паломникам, что приехал он по весьма важному делу – отстаивать жёлтую веру перед русским царём. Попы-миссионеры и чиновники прибегали к обману и насилию, чтобы склонить бурят к христианству, и забайкальские ламы послали жалобу Далай-ламе. Далай-лама Тринадцатый обратился со специальным посланием к генерал-губернатору. Тут-то и прибыл в Забайкалье Туван-хамбо. Миссию свою он исполнил, добившись разрешения на постройку новых дацанов на далёкой окраине России.

Сейчас, когда Туван-хамбо собирался в обратный путь, прибывший из Петербурга генерал-адъютант барон Корф вызвался сопровождать его. Такая честь Туван-хамбе была оказана неспроста. Царскому правительству не выгодно было ссориться с ламами, держащими в повиновении большинство людей. Конечно, простые араты не вникали в эти тонкости, они знали одно: Туван-хамбо защитил жёлтую веру, добился разрешения на постройку новых дацанов. Вот почему собралось много народу, почему люди с усердием клали поклоны и перед святым Туван-хамбой, и перед генерал-адъютантом Корфом…

Наконец богачи один за другим потянулись к Туван-хамбе. Получив благословение, каждый по несколько раз обходил храм по ходу солнца.

Приближался к Туван-хамбе и Аламжи. Вдруг чьи-то сильные руки ухватили его за локти. Аламжи не успел пустить в ход кулаки, как руки его были перехвачены железной цепью.

- Не шуми! Ступай туда!
- В наручниках далеко не уйдёшь!
Толкая Аламжи в спину, двое полицейских вытащили его из толпы и повели с собой.
- Аба, куда ты?! – закричал маленький Булад.
Жена тоже рванулась было к Аламже, но её оттеснили.
- У твоего муженька будет хорошая юрта…

Она вскинула глаза и увидела богача Намдака с лисьей шапкой в руке. Его глаза – один маленький, другой побольше – воровато бегали, рот с двумя сгнившими зубами приоткрыт.

- С начальником поругаешься – лишишься головы. С собакой подерёшься – потеряешь подол, - заглянул в лицо женщины Намдак.

Жалма хотела крикнуть Намдаку: «Ты и есть собака!», но сдержалась. Значит, Аламжи чем-то не угодил им, его отвезут в Читу и запрячут в тюрьму! Что же такое сделал Аламжи?..

С новой силой хлынула толпа, оторвала от матери Булада, завертела его и поглотила.

- Люди добрые, спасите! Сына затопчут! – закричала Жалма. Косы у неё расплелись, волосы рассыпались по плечам. Несчастная мать продолжала взывать о помощи, но все были глухи к чужому горю, думая только о том, как бы вымолить счастье для себя. Подобно стаду в тесном загоне, люди напирали друг на друга, ища выхода. Им казалось, что выход там, где восседает святой Туван-хамбо.

И всё же нашёлся человек, который посочувствовал бедной женщине. Это был Горбун. Припадая на одну ногу и размахивая костылём, пробивался он туда, где лежал маленький Булад. На мгновение Жалме показалось, что толпа поглотила и сына, и Горбуна. Но вдруг толпа расступилась, и Жалма увидела Горбуна, склонившегося над Буладом. Прикрывая ребёнка своим телом, тот бил людей костылём.

- Урод! Паршивая собака! – ругались вокруг.
- Какой вы добрый… Чем отблагодарить вас?

Жалма положила руку на плечо Горбуну и посмотрела ему в глаза.
Когда поклонение закончилось, ламы низших знаний, хувараки и приезжие разбрелись, а высшее духовенство направилось в храм определить меру любви народа. Такой мерой считались жертвования. И настоятель дацана, и мудрый Самбу-лама остались довольны: за день было собрано восемь тысяч рублей, шестьсот голов скота, тридцать девять пудов топлёного масла, не считая того, что успели припрятать проворные служки и казначеи.

В сумерках то там, то тут мелькали жёлтые ламские шапки, красные, через плечо, ленты, цветные халаты. Даже в такой день ламы оставались верны себе: они искали женщин.

Жалму знобило. Она шла по узенькой улице, думая только об одном – найти добрых людей, которые приютили бы её и детей на долгую зимнюю ночь. Жалма всё шла, пока не очутилась на краю посёлка. Из дома доносились весёлые голоса.

- Зайдём, ахэ! Зайдём в этот дом.

И Жалма, подойдя, осторожно потянула дверь на себя. Когда осели клубы ворвавшегося с улицы морозного пара, она увидела множество людей, а среди них Намдака и гулву-нойона. На северной половине сидели разряжённые женщины. Рукава их ярких халатов были оторочены соболиным мехом, воротники вышиты золотыми нитками. В жёлтых лакированных чашках на низеньких столиках дымились лапша, в больших фарфоровых тарелках лежали колбасы из мясного фарша с мозгами, из конского сала с печенью, и сараны и сухой черёмухи, сваренной в сливках, высились груды сушёной пенки… Человек ближе других сидевший к дверям, взглянул на вошедших. Булад обрадовался: наверное, дядя даст ему поесть!

- Вы кто такие? – спросил тот.
- А, это та самая! Каторжанина укрывала вместе со своим муженьком.

Бритоголовый лама, рубивший мясо для буз13, обернулся.
- Вы за-ачем сюда?

Все одновременно повернули головы к вошедшим. Их взгляды были красноречивее слов: «Убирайтесь прочь!»

Жалма опустила голову, теснее прижала к себе маленького, взяла за руку Булада и вышла. Оскорбительный смех, словно удар хлыста, обжёг её щёки.

Скоро впереди показался дощатый сарай. Сквозь щели пробивались отблески очага.
- Может, здесь наш аба? – захныкал Булад. – Пойдём туда, эхэ, пойдём…
- Пойдём, сынок…

Жалма распахнула дверь и, не останавливаясь у порога, прошла вперёд. При свете пламени она увидела людей, сидящих на расстеленной лошадиной шкуре. Они держали в руках деревянные чашки и вкусно причмокивали. Их суп был сварен, конечно, из выброшенных богачами костей, заправлен ржаными зёрнами и диким луком. Но всё же запах его тёплой волной обласкал вошедших.

- Сыночек, подойди сюда… - повернулась женщина, стоявшая у котла с поварёшкой.

Булад хотел было сразу подбежать к ней, но в нерешительности потоптался на месте и поглядел на мать.
- Иди, иди!

Жалма тоже подошла к женщине. Она сразу узнала её: не один раз встречались они в степи. Женщина знала об аресте Аламжи. Чтобы хоть как-нибудь подбодрить Жалму, она сказала:
- Кто на горячую еду приходит, тому удача выпадет.

С этими словами она налила супу в две деревянные чашки и подала Буладу и Жалме. Люди на полу потеснились, пропуская женщину с детьми поближе к очагу, завязался разговор.
- Я молил Туван-хамбу, чтобы все жили хорошо, - закашлявшись и хватаясь за грудь, говорил седой старик.
- А я просил святого, чтобы дети наши выросли здоровыми.
- Чтобы размножался скот.
- Чтобы над головой всегда была юрта, а в очаге огонь…

Помолившись, с надеждой в сердце, люди стали укладываться спать. Они уповали на богов, на святого Туван-хамбу, который, чудилось им, разом может изменить их судьбу. Сейчас они не думали, что свободная жизнь, счастье их детей, кров и пища достанутся в жестоких боях ценой крови и слёз.
Тут же, у очага, примостилась и Жалма с детьми. Сон не шёл к ней. Мысли перенесли её в прошлое.

* * *

В тёмную вьюжную ночь ветер сотрясал юрту, свистел и стонал, как стонет раненый человек. В щели жилища проникал снег. Прижимая к груди Булада, Жалма в страхе ждала, что юрта опрокинется и ветер унесёт её в степь. Как-то там Аламжи? Уж не замёрз ли он в степи?

Аламжи не замёрз. Когда к ночи разыгралась метель, он загнал табун в падь, спешился и прижался к одинокому дереву. Так стоял он, прислушиваясь к свисту ветра и вою волков, пока не уловил другие звуки, совсем не степные.

Вскочив в седло, Аламжи ударом хлыста заставил коня идти против ветра. Вскоре табунщик нашёл человека, ветер над ним уже наметал сугроб. Аламжи взвалил его в седло и привёз в юрту. Жалма хорошо помнит измождённое лицо ночного гостя, его полосатую куртку под ветхим полушубком. Сомнений не было: в их юрте нашёл убежище беглый каторжник.

Ни Аламжи, ни Жалма ничего не жалели для гостя, и тот быстро поправлялся. Он уже помогал ЖАлме в её несложном хозяйстве, возился с Буладом, а по вечерам за скудным ужином рассказывал о больших русских городах, расспрашивал хозяев, как живут их сородичи. Хороший это был человек… Вскоре начал он поговаривать о том, что пора ему идти своей дорогой. Иногда он садился на низенькую скамеечку возле окошка, затянутого бычьим пузырём, и подолгу чему-то прислушивался. Однажды Жалма перехватила его взгляд. Долго потом она вспоминала этот взгляд, полный печали. Так смотрит, наверное, раненый орёл в родное небо. И когда он сказал, что уходит, Жалма не стала его отговаривать, как прежде. Она поняла, что его удержать.

Аламжи снял с гвоздя козью шубу и протянул ему. Тот принял подарок, а потом обнял хозяина и поцеловал в обе щёки.
- Спасибо тебе, друг. Бедняки никогда не будут врагами беднякам, хоть и разным богам они поклоняются.

Проводил его Аламжи, указал ближайшую дорогу на Читу и уже поздней ночью вернулся в юрту. Он не знал, что этот человек был важным государственным преступником, что он побывал в Александровском централе и Шлиссельбургской крепости, в казематах Харьковской тюрьмы и на Карийском руднике, недалеко от Аги, откуда он и бежал. Ничего этого Аламжи не знал. Но он помог ему, как может помочь в беде только бедняк бедняку.

Зато Жалма сердцем и разумом женщины поняла больше, хотя ей и не часто приходилось разговаривать с русским. Она догадывалась, что какие-то смелы и сильные мысли помогают этому человеку переносить невзгоды. Да, он многое бы им рассказал, если бы не ушёл так скоро.

Проводы

Намдак проснулся, когда зимнее солнце набрало уже силу и разогнало туман. Накануне он допоздна просидел с богатыми скотоводами, много ел мясо, буз, много выпил хмельного араки14. От всего этого желудок не давал ему покоя всю ночь.
- Балма, подай-ка штаны.
Толстая и рыжая Балма не взглянула на мужа. Вчера, получая благословение святого, она молила богов, чтобы те сжалились над нею и ниспослали ребёнка. Ночью она прижималась к мужу, тормошила его, но он, пьяный, походил на бревно.
-Балмахан, слышишь…
Приподняв грузное тело, Балма вразвалку прошлась по комнате, взяла штаны и бросила в лицо мужу.

Продолжение следует.

_______________________________________________________________________________________

1. Бурхан – изображение божества.
2 Дацан – буддийский храм.
3 Далай-лама – духовный и светский правитель Тибета.
4 Хамбо – учёное звание ламы, буддийского монаха.
5 Хуварак – послушник.
6 По внутренней лестнице храма ламы-трубачи поднимаются на площадку, называемую «гонхо», где становятся по углам крыши и трубят, возвещая начало богослужения. (Прим. автора.)
7 Олбоки – маленькие тюфячки, обшитые дорогой тканью.
8 Скот пяти видов – лошадь, крупный рогатый скот, верблюды, овцы и козы.
9 Гулва-нойон – должностное лицо, старейшина рода.
10 Орхимжо – полоса материи, которую буддийские монахи надевают на плечи.
11. Тайша – лицо, стоящее во главе степной думы. Избирался знатью пожизненно.
12. Лхарамбо – доктор философии.
13. Бузы – большие пельмени, готовятся на пару.
14. Арака – молочная водка.


Tags: Даширабдан Батожабай, Похищенное счастье, бурятская литература
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Земля на трёх китах. Куда они плывут?

    Знание – сила ? Кто бы сомневался! А логика? Ещё бы! Тогда почему? Почему? Нет, не так. Тут надо сказать, что многие известные и излечимые…

  • Понедельник, 26 октября 2020 года. Мой организм

    Хотите верьте, хотите – нет, но два с лишним года, каждое воскресение, я голодаю. Вообще-то, после 6 часов вечера и до 9-10 часов следующего…

  • Первый из первых

    Столь звучное и знаменательное словосочетание взято из речи сенатора Баира Жамсуева, с которым он выступил 26 сентября 2020 года в Агинском на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments