Виктор Балдоржиев (azarovskiy) wrote,
Виктор Балдоржиев
azarovskiy

Categories:

Даширабдан Батожабай. Потерянное счастье-5 (Новый перевод)

Продолжение. Новый перевод-1, Новый перевод-2, Новый перевод-3, Новый перевод-4,

Работу над новым переводом можно определить кратко: "Батожабай зовёт!" Он зовёт переосмыслить жизнь и историю бурят-монгольского народа, заново, слово в слово, переведя его трилогию и вникнув в смысл произведения и замыслы автора. Больше такого явления в бурятской литературе нет. Противиться зову Батожабая бессмысленно и преступно...
(Прошу помнить, что публикация дана в черновом варианте, без вычитки, сразу после перевода. При первой претензии правообладателя перевод и публикация произведения будут остановлены, все опубликованные материалы - убраны. Правообладатели об этом предупреждены через социальные сети).
Моя заставка.jpg

P. S. Незначительная финансовая поддержка народа – добровольная, требуется только на период литературного перевода, после которого будет осуществлена полная публикация или издание по договорённости с правообладателями без никаких коммерческих целей.
При первой претензии правообладателя перевод, публикации и популяризация произведения будут остановлены, все опубликованные материалы - убраны, что, конечно, нежелательно.




Продолжение.

Теперь Наван-Чингис прижал локоть к боку, взял архи чуть дрожащей рукой и сразу хлебнул залпом.
- Как воду пьёшь! – сказал Шаралдай богач и, налив ещё одну чашку, поставил перед ним.

Давненько пьянствовал Наван-Чингис, был голодным, сейчас в нём вскипала кровь и тело охватывало жаром, и пока Шаралдай богач был благожелательным, радовался этому и сидел, держа вторую чашку.
- Ну, за здравие! – сказал он по бурятскому обычаю и выпил до дна.
Шаралдай богач немного пригубил из чашки и отодвинул её от себя.
- Да, случилось негаданное… Моя жена два раза видела в окно уходящего Аламжи. Рано, с рассветом, он уходил от нас. Неужели ты не знал этого?
- Действительно, мой парень перестал ночевать дома.
- Верно, верно… А недавно я его сам видел! Он за юртой моей дочери затягивал кушак. Ха-ха-ха!!! Что сказать! Сердца молодых… Мы тоже были молодыми!
- Семья наша бедная семья… И станем вашими сватами…
- Ладно, ладно! Не говори таких слов! – пробурчал Шаралдай, пытаясь опереться о ступицу телеги и отводя назад руку. Его белые пальцы, никогда не знавшие чёрной работы, оказались в дёгте.
- Что скажет мой сын?
- Ты что, сдурел? Твой сын сам прокладывает дорогу! – отвечал Шаралдай, заглядывая ему в лицо и вытирая о землю руку с налипшей смолой.

Они выпили ещё по одной. Беседа их становилась более направленной. «Сделав невесткой дочь богатого человека, у нас появится возможность подняться. Зачем же противиться этому?» - размышлял Наван-Чингис. Налили ещё по одной. После этой чашки, на душе стариков стало вообще прекрасно.
- Пути любви неисповедимы. Нам ли не знать! – с этими словами Шаралдай сорвал жёлтый одуванчик, поднёс и прижал к носу лепестки, смакуя запах и долго нюхая цветок. И внезапно, ошарашенный, вскочил на ноги.
- Что с вами?.. – удивился Наван-Чингис, продолжая сидеть на земле.
- А-аа, а-ауу-уу! – вскрикивал богач, бросая в сторону цветок.
- Что случилось?
Шаралдай подпрыгивал на месте и чихал. Из дыр его приплюснутого носа брызнули маленькие чёрные букашки. Подобрав брошенный одуванчик, облепленный крылатыми муравьями, размером с блоху, Наван-Чингис подмигнул.
- О-оо! Вылетели зараз! – Шаралдай вытирал повлажневшие глаза.
Когда товарищ немного пришёл в себя, Наван-Чингис снова протянул руку к туеску с архи. Но, оказалось, что водка давно разлилась, а туес катается на земле. Опьяневший Шаралдай стоит и, будто обвинч в чём-то свои кривые ноги, молча, смотрит на них.
Таким была первая, дружественная, встреча этих людей.

С этого дня, прицепив к седлу мешочек с туеском архи, Шаралдай богач стал приезжать в гости к свату каждый день! Земляки называли их не иначе, как сватами.

Коней, коров и другого скота у Шаралдая было бесчисленно много, они уже не входили в ограды и изгороди. Ещё на перегонах скота из Монголии более сотни лошадей Шаралдая приносили ему доход. Не менее двухсот верблюдов каждую зиму ходили в караванах. Ягнились пять тысяч овцематок, которые приносили тысячи и тысячи ягнят. Давно, давно пора перестать скакать и пугать батраков Шаралдаю, этим должны заниматься другие люди, ему нужна своя челядь, свои управляющие.

Чем больше богатеет верхушка бурятских богатеев, тем больше они нуждаются в достатке и имуществе. Не удивительно, что Шаралдай зачастил к ним, ведь у него цель: использовать Наван-Чингиса и Аламжи, запрячь их, как волов, и ездить на них.

___________________________________

На улице зазвенели стремена. Мучавшийся головной болью после пьянки, Наван-Чингис легко встал и вышел из юрты. Но вместо улыбающегося Шаралдая с туесом водки, перед ним предстал задавленный дорожной пылью Аламжи. Он вернулся после перегона скота из Монголии в Култук. Заработанные пять рублей Аламжи не проел, а все отдал отцу.
- Долги заплатим! И пять рублей деньги!
- Нам деньги нужны. Конечно, ты всю жизнь не будешь одиноким.
В усталых глазах Аламжи вспыхнул огонёк.
- И мои годы идут. Нашему дому нужен человек, который по утрам разжигал бы очаг.
Аламжи сидел молча. Наван-Чингис внимательно следил за выражением лица своего сына.
- Ездить вдаль у нас и средств нет. Вот если бы ты выбрал себе жену из местной семьи, какую-нибудь соседскую дочку, как это было бы хорошо!

«Что он сказал?» - внимая вопросу, Аламжи поднял голову.
- Правильно говорите, отец! Если мы не можем позволить себе излишка, если слов своих нам уже трудно сдержать, то я подумываю выбрать девушку по сердцу из наших краёв! Если вы мне позволите, то у Шаралдая богача…
- О-оо! Правильно!.. – прервал слова сына Наван-Чингис, привстав с места. – Как я рад, что у меня есть сын, думающий о возможностях вырваться из нищеты и бедности! Счастье моё, оказывается, ещё не потеряно!...
- Вы одобряете? Вы дадите согласие на то, чтобы я обзавёлся семьёй?
- Как же я не одобрю! Ноги твои достают до стремени! Руки до тороков достают давно. – Наван-Чингис крепко обнял и поцеловал сына. – Шаралдай богач сам был здесь! Никто тебе не будет противиться…

В голове Аламжи зародилось смутное предубеждение, очень неприятно прозвучало слово «Шаралдай». На поясе Наван-Чингиса бросался в глаза свисающими кистями свежевыстиранный красивый кушак.
Обнимавшие отца руки сына безвольно опустились.
- Что с тобой? – Наван-Чингис посмотрел на него удивлёнными глазами.
- Кто Вам дал этот кушак? – еле слышно прошептал вместо ответа вопрос Аламжи.
Наван-Чингис замешкался, смотря на свой кушак.
- Кто Вам дал этот кушак?
- Что ты этим хочешь сказать? Что с тобой? Ты забыл обычаи бурят? Мы же с Шаралдаем стали сватами!
- С кем? – закричал Аламжи так, что задрожала юрта.
Не ожидавший такой ярости Наван-Чингис вздрогнул.
- Не кричи!.. Сдурел?
- Вы сватаете за меня глупую дочь Шаралдая! Хоть бы постыдились!
- Что?.. Ты забыл о чём мы только что говорили? Или захотел сделать из родного отца игрушку и посмешище!?
- О Шаралдае я не говорил!
- Отказываешься? – Наван-Чингис подошёл к сыну вплотную. – О сватовстве знают все люди нашего края! Шаралдай не снесёт твоих слов!..
- Это обман! Я не встречался с дочкой Шаралдая!
- Так с кем ты встречаешься? – спросил с ехидцей Наван-Чингис.
- С Жалмой!
- С какой Жалмой?! – вздрогнул и остановился Наван-Чингис, медленно отходивший от сына.
- С телятницей Шаралдая, - уже почти не надеясь ни на что, прошептал в ответ Аламжи.
- Что?.. Ты называешь имя той батрачки, которая живёт в закутке вместе с телятами?
- Да!
- Эта бродячая девчонка?.. Пожалел бы имя своего отца. Из-за тебя в сорок с лишним лет я не стану собакой! Я стал сватом Шаралдая! По обычаю бурятского народа мы обменялись с ним кушаками! Тысячелетья наши отцы и матери молились своим заповедям, я берёг их, потому и жив до сего дня! Ты не собака, появившаяся из земной трещины! Ты рождённый мной потомок! И ты хочешь меня, никогда, ни при каких обстоятельствах не солгавшего и никого не обманувшего, опозорить перед нашими лучшими людьми и поставить на колени перед Шаралдаем? Хочешь, чтобы я стал посмешищем всех, собирая в золе кости?..

Упорствующий Аламжи упал на колени перед божницей.
- Бурхан-багша[1], смотрите сами!... По законам веры я не могу переступить за слова отца!.. Не могу обмануть и девушку-сироту, не брошу её одну на произвол судьбы!.. Ради исполнения этих двух клятв, превращаю свой палец в горящую лампаду и молюсь на него! – обращаясь так, Аламжи как бы получал у бурхана благословение на страшный поступок, уравнивающий возникшие разногласия сторон через сжигание собственного пальца.

На него бесстрастно смотрел Бодисатва, изображённый на материи. Голова божества была стиснута железным ободом, охваченный огнём. Смысл изображения: тот, кто не послушается слов отца и матери, стоит у дверей ада. Прошли уже тысячи лет с тех пор, как на голову божества одели горячий железный обод. Согласно истории, он питается запёкшейся смолой и сгустками крови, стекающей с горящей головы. Тот, кто противится словам отца и матери, для того, чтобы не мучиться в следующей жизни, нося горячий железный обод на голове, должен зажечь свой палец перед Бодисатвой, как лампаду, и держать его перед ним до тех пор, пока не сгорит фаланга. Такому обычаю свято верят верующие в Будду и Цзонхаву, особенно это распространено и стало правилом в Тибете.

– Если ты решился не слушаться слов отца, то держи палец лампадой! – обесиленным и дрожащим голосом прорычал Наван-Чингис, походивший сейчас на старого льва.
– Держать лампаду не воспротивлюсь, - прошептал про себя Аламжи.
Как бы он ни старался говорить тихо и спокойно, слова прерывались и вырывались со свистом. Молясь, он протянул руку и, взяв с божницы масло для лампады, встал на ноги.
– О-оо! Какой упрямый сын! О, мой бурхан-багши, спаси!.. Спаси!.. – горестным голосом протяжно взмолился Наван-Чингис, падая на землю и молясь божествам.

В юрте стало страшно тихо.

Лежавший на земле отец оглянулся и увидел, через подмышку, сына, сливавшего горячую жёлтую лаву масла в деревянную чашу, где мешают сыворотку. Теперь в чашке была мука, с которой сын смешивал масло. Покачивая, как раненный, головой и опёршись на руки, отец посмотрел на латунное божество. Висевший на стене Бодисатва и латунное божество не остановили сына Наван-Чингиса.
- О-оо, бурхан, о-оо, бурханы… Что же вы!.. – еле выговорил слова сквозь безвольные губы Наван-Чингис и снова рухнул на землю. Глядя на его корчащееся тело, можно было подумать, что он беспомощно плачет. Но ни одного всхлипывающего звука не было слышно.

Туго обернув средний палец ватой, надев на него слепленную колокольчиком из промасленной муки лампадку, Аламжи поднёс к острию пальца огонь. На пропитанных и залитых маслом муке и вате, в которые был обёрнут и одет палец, огонь вспыхнул мгновенно. Взвыв от нестерпимой боли в пальце и закричав «халхай»2 он чуть было не стёр о подол халата огонь, но вспомнив образ сироты Жалмы, жившей в телятнике Шаралдая, сдержал себя. Пламя горящей лампады из промасленных муки и ваты на пальце Аламжи, стоявшего перед бурханом, усиливалось. Стиснув зубы, как бы говоря: «Смотри! Смотри, как я держу лампаду!», - сын искоса бросал взгляды на лежавшего на земле отца. Но обессиленный Наван-Чингис не мог поднять голову. Кажется, уже подступал конец терпению Аламжи… По всему его телу стекал дождём пот. «Жалмаа! Моя Жалма, смотри!» - появляется у него желание закричать вместо того, чтобы читать священную книгу. В руку будто всаживают железный вертел, боль становилась невыносимой. Оперев дрожащую руку о колено, он поворачивает, стиснув зубы, искажённое от боли лицо в сторону бурхана и смотрит на него. Показалось, что смотрящий со стены Бодисатва смутился и чуть шевельнулся. Огонь на конце горящего пальца Аламжи крутится быстрее и быстрее, увеличивается и, подрагивая, смотрится уже круглым колесом с тарелку. Кажется, и язык уже не может выговаривать слова молитвы, которые он шепчет про себя. «Ты понял? Понял?.. Все смотрите?..» - как будто спрашивает Аламжи, и, сжав губы, продолжает неистово молиться. Лицо парня стало покрываться пёстрыми и чёрными пятнами.

Когда я пишу на белой бумаге бездушными, раскоряченными, буквами, вы, читающие, вряд ли поймёте эту тяжкую жизнь! Если бы вы сами слушали Аламжи, сжёгшего фалангу своего пальца, если бы вы видели бегущий по нему градом пот, его искажённое лицо, посиневшие, как камень, губы, вы бы поняли эту жизнь совсем не так, как на бумаге! Для того, чтобы совершить правильный поступок, много парней в Лхасе пытались и шли на подобную муку и жертву. Но такого, кто ещё смотрел бы, как горит его палец и терпел такую боль, ещё не было.

С пятисотого года до нашей эры учение Гаутамы Будды утверждало: «Женщина и мужчина, сходясь по своему желанию, рушат священную жизнь, уничтожают мудрость и устремлённость учения, нечистоплотность людей становится неизбежной, распространяются беды, болезни и ревность». – Эту заповедь никогда не забывали ламы и внушали народу: – «Не отпускать тело его желаниям и силе любви, не ревнуя женщину следует исполнять волю отца и матери. Просить у ламы годы жизни для своей любимой женщины, совершая гадания и молебны. Земная жизнь – это суета и страдания, счастливую жизнь обретает тот, кто знает о нирване, у кого меньше порывов и стремлений, тот человек достигнет нирваны». Эти слова нашёптывали в уши каждого ребёнка молящиеся шабганса. Следующие учению Будды и получившие обеты старые женщины обривали головы, одевали жёлтые одежды и становились шабганса, то есть монахинями. Почти в каждой семье сидели такие «проводники» учения, крутя молитвенные цилиндрики.

«Бедная жизнь – предначертанный удел. Человек на земле мучается в соответствии с мерой своих грехов. Когда умирает человек, то сила его грехов переходит к новорождённому, остановить страдания невозможно. Но тот, кто преуспел в молитвах и следует указаниям бурхана, тот не потеряет своего счастья. Если бы я сумею внушить эти слова своему сыну, то я стану сватом богача Шаралдая и выйду из нищеты. Кстати, есть у меня такая возможность», - ворожа таким образом, Наван-Чингис собрал свои силы и приподнялся.

Лик латунного Будды, впавшего в глубокие думы, не меняется. Вдруг бурхан вздрогнул, это рухнул, ударившись о столик с богами, Аламжи. Из носа его вытекала слизь с кровью, оставляя следы у пересохших уголков рта. Кажется, выпяченные губы Наван-Чингиса непроизвольно шепчут слова молитвы из священных книг… Бедный человек, он и сам не знает, что шепчет. Ведь всё учение бурхана на тибетском языке. Смысла его, не говоря о Наван-Чингисе, и сами ламы не понимают.

Близился рассвет, в юрте Наван-Чингиса не раздалось ни одного звука человека. Вдруг дверь юрты открылась и снова закрылась. Аламжи казалось, что его сердце остановилось, прижатое этой дверью, собрав все силы, он тихо застонал. Латунный лик бурхана Будды в смутном пламени лампады казался вспотевшим, и от этого становилось ещё жутче. Отца в доме не было.

Почти ползком, спотыкаясь, Аламжи торопливо выбрался на улицу. Плывущие чёрные и рваные тучи заслоняли луну, ничего не видя, он остановился и навострио уши. Что-то прошелестело в тёмной степи и, будто бы дойдя до стойбища Шаралдая, слилось с мраком. Аламжи не чувствует касания ног земли. Неожиданно очнувшись, он понял, что прибежал к южной стороне телятника богача. Голос ночующей здесь Жалмы почему-то раздался со стороны колодца, она как бы крикнула «Аламжи-ии!» и замолкла, будто ей стиснули рот, затем – «о-ог, а-аг» и всё стихло. Аламжи, не помня себя, рванул прыжками в сторону звука. Вдруг в его кисть вцепилась чья-то железная рука. Половина луны выглянула в проём туч, и он увидел желтоватые глаза родного отца, светящегося безумным огнём.
- Стой!..
Аламжи молча вырвался из его рук и почти упал, свесившись, на сруб колодца. В мелководном колодце плескалась вода. Но сильные руки отца, схватив его за загривок, отбросили в сторону.
- Не подходи!
Аламжи ринулся вперёд, но Наван-Чингиз закрыл ему путь.
- Вы таким образом убиваете челоека?
- Что?..
Неожиданно в руке Аламжи оказалась лиственничная жердь, лежавшая возле сруба колодца. Наван-Чингис не успел повторно крикнуть, как жердь мелькнула и раздался приглушенный звук «хог». При свете луны глаза Наван-Чингиса скосились, ноги его, крепко опиравшиеся о землю, подогнулись, он попятился назад и упал. Ничего не успев толком понять, Аламжи стоял, как вкопанный. Рухнувший на землю Наван-Чингис не шевелился. Перешагнув через отца, лежавшего на сгустках крови, стекавшего с его плешины, Аламжи посмотрел в сторону колодца. Чёрная, как смоль, туча снова проглотила луну, превратив пространство в сплошную тёмную бесконечную дыру. И в этой тишине всплеск воды в колодце становился таким бурным, что люди могли подумать: там бодаются две коровы…


____________________________________

При блеске красного утреннего солнца воды Зун Мурэна рябит медью. Полусидя в деревянной лодке, Аламжи попытался потянуть вёсла, но правая рука не слушалась... Жалма, лежавшая на его груди, открыла глаза. Лодка медленно кружилась на одном месте, отсюда были видны покрытые снегом острые вершины гор Хоймора, будто порубленные острой саблей.

«Что делать? Куда подадимся?», - такой вопрос плескался в их глазах, смотрящих друг на друга. Спрашивали молча. Домой возвращаться нельзя! Как называться и как жить среди людей сыну, убившему отца? Но куда теперь идти? Деревянная лодка начинала медленно плыть по Зун Мурэну. Аламжи и Жалма крепко обнялись и разразились беспомощным, детским, плачем.

С этих пор два юных бедняка, следуя по южным склонам байкальских гор от стойбища до стойбища, добрались до Баргузина. Одежда на Аламжи порвалась вся, на обнажённой груди осталась только одиноко болтающаяся медная ладанка с изображением бурхана. Этого, с пуговку, божка он таскает с тех пор, как родился! Когда поможет этот божок?.. Долго заживал и мучил палец со сгоревшей, как лампада, фалангой. По ночам он совершенно не мог спать от боли. Где тот самый Бодисатва бурхан? 

Добирались, помогая обозникам, и до Приамурского края, где было много военных. Для прокормления переселенцев из якутских и бурятских земель до Амура был проложен путь.

Жившие в Баргузине Аламжа и Жалма, следуя за с обозами, добрались до таёжных орочонов. Подружившись с людьми, живущими зимой и летом в конусообразных чумах, Аламжи прокармливал семью охотой. Тайга – родина орочонов, они никому неподвластны, Аламжи наблюдал за их жизнью, восхищался и радовался умению и стойкости этих людей. Кроме того, что могли переломить первую стрелой вторую, они были способны всадить в первую пулю и вторую. Настолько меткий народ! И Аламжи становился таким же ловким и быстрым, он у этих людей всему, что они умели. Мчался по тайге на лыжах и метко стрелял.

Но как бы мирно и согласно не жили с орочонами Аламжи и Жалма, они начали тосковать. Сердца их не забывали широкие зелёные степи и шумящие тункинкие воды.

Однажды Аламжи и Жалма, сбывая пушнину, прибыли в город Читу. Там встретились с агинскими бурятами, рассказавшими им о степях и горах. Вняв рассказам, они перекочевали в Агу. После этого работали табунщиками у Намдак богача. Теперь готовили лес в тайге. За эти годы повзрослели, стали настоящей семьёй, но дома и хозяйства у них до сих пор не было.

Оставалась одна надежда: побороть всех силачей и взять приз, который отправил Далай-лама тринадцатый. С этой мечтой и мыслью Аламжи тренировал своё тело, но повредив спину, сидел теперь, раздумывая, в тоске и печали. Глаза его увлажнились от дум. Конечно, он вспоминал прошедшие семь лет, выпавшие на их долю испытания и страдания. Жалма прекрасно понимала мысли и состояние мужа.

Расстегнув пуговицы рубахи, Аламжи снял с шеи ладанку с бурханом и повесил на стоявшее перед ним дерево, потом, осторожно сев на землю, молитвенно поднял руки. Жалма с Булатом тоже стали молиться тому же бурхану.

Нежданные гости

Утром Аламжи не встал по времени своего режима. Обычно, когда солнце от горизонта поднималось на две сажени, он тренировался с валуном, но сейчас валун не был сдвинут с места. Жалма печально смотрит на этот чёрный камень, лежащий в росистой траве.

Поднимаясь всё выше в небо, красное утреннее солнце медленно разгоняет устоявшийся в низинах тайги туман. Булат сидит, раскачиваясь, на отцовском самодельном гамаке-сети. В эту ночь на этом лежбище никто не спал.

- Э-эй, э-эй! Гости едут!..
- Что с тобой? Не кричи, - оглянулась, испугавшись крика сына, Жалма, но только увидела покрасневшие босые ноги сына, промелькнувшие среди деревьев. «Кто, где едет?» - не успела спросить мать, как сын уже затерялся.

Из-за поворота извилистой, огибающей деревья дороги, показалась чёрная голова коня. Меж ветвей и листьев берёз показалась и тут же исчезла фигура человека в синем шёлковом халате. Но человек возник снова, видимо, его конусообразная шапка с загнутыми вверх краями, задела за ветку и упала, обнажив совершенно лысую, выбритую до блеска голову. Теперь шапка с широким ремешком у кадыка болталась на его спине.

Узнав богача Намдака, Жалма молча ждала. «По какому делу или долги взыскивать приехал?» - думала она про себя. Хоть они и не должны были богачу Намдаку, но волновалась она не напрасно. Требуя деньги за взятую в долг юрту, за которую, кстати, давно было отработано, он много раз приезжал к Аламжи. Наверное, и сейчас появился здесь не просто так.

За ним показалась пора гнедых, тянущих телегу, наклонив от усилия головы. По следам колёс было видно, что они режут мягкую землю. Затем выплыла красная выпуклая куча, сидевшая, прогнув остов длинной телеги. За ней, забегая то вперёд, то назад, бежал Булат.

- Здравствуйте!..
На вершине выпуклой красной кучи показалась коричневая лысая голова. В середине головы виднелись две чёрточки будто прорезанные ножом.
- Здравствуйте!.. – повторила снова выпуклая поклажа.
- И вам здравствовать! – приложив руку к стороне печени, поклонилась Жалма. Оказалось, что это не куча поклажи, а человек в одежде ламы!
- Хозяин дома? – отрывистым тоном спросил лама.
Две чёрточки бывшие только что на его лице превратились в две пронзительные чёрные точечки. А когда закрылся его рот, то вместо одной дыры, обозначились две дырочки. Любуясь Жалмой, прикрывший глаза Бухэ3-лама, раздражаясь, что хозяин дома не принял коней, ещё больше округлил глаза.
- Где Аламжи? – привязывая коня, сердито спросил богач Намдак.
- Дома.

Собравшийся слезать с телеги, зашевелившийся было Бухэ-лама снова сел неподвижно, как глиняный божок. Капризы его понятны. Такой большой человек, а как ничтожно поступает, удивилась про себя Жалма.
- Хозяин дома не выйдет что ли? – в конце концов спросил сам Бухэ-лама.
Накинув на плечи выцветший синий халат, вышел Аламжи.
- Здравствуйте! Слезайте, гости, с телеги.
- Вы будто цайдамский тангут, который не ниже тайши, не так ли? – сказал Бухэ-лама и легко спрыгнул в телеги. Такая тучная туша, а какой проворный, мог бы удивиться любой человек.
Хоть и не был раньше знаком с этой тушей Аламжи, но сразу догадался: перед ним «Бухэ-лама». Имя это было на слуху бурят.

Поздоровались по монгольскому обычаю. Встретили гостей, постелив возле шалаша новый потник, покрытый тканью. Жалма разожгла очаг и принялась кипятить чай.
Во время беседы глаза Бухэ-ламы так и бегали по сторонам. Видимый в треве неподалёку большой валун, натянутый между двумя деревьями самодельный гамак, он рассматривает внимательно и долго. А лежавший в шагах двадцати толстый ствол лиственницы и вовсе заинтересовал его, нет-нет да и взглянет невольно в ту сторону. Глаза его то суживаются, то раскрываются.

Сидящий между двумя силачами богач Намдак говорит чрезмерно громко. Время от времени он оценивающе поглядывает на лица двух борцов.

Аламжи немногословен. Тем не менее, он рад приезду знакомых людей. Булат не спускает глаз с Бухэ-ламы. Самый спокойный и безмятежный – маленький Балбар спит в колыбели, прилаженной в суме.

Обычно зрители на больших празднествах во время схватки борцов или конных скачек заключают между собой по своим возможностям пари, делают ставки. Иногда выигравший получает намного больше суммы приза состязаний. В Аге самыми сильными борцами могли оказаться Аламжи и Бухэ-лама. Но кто из них победит, у кого больше сил и опыта? Больше всех таким вопросом был озадачен богач Намдак.
Слава Бухэ-ламы значительно больше.

Кстати, ламы имеют разные звания, например: хамбо, гэлэн, гэсэл, банди… У Бухэ-ламы никакого звания не было. Ламы при дацанах исполняют разные должности: нярба, гэсхы, унзад, дэмчи, соржо… К примеру, нярба-лама – отвечает за кухню и пищу, гэсхы-ламы – за дисциплину и порядок, унзад-лама возглавляет звуковое сопровождение ритуалов, дэмчи-лама – за монастырское хозяйство, благовония, воскурения, соржо-лама – за здания и постройки. И тут Бухэ-лама не исполнял никакой должности. Он был бродячим ламой. И не просто и праздно бродяжничал по юртам и семьям, от Лхасы до Богдын Хурёо, от Агинского дацана до Пекина его возили по приглашению. За свою жизнь участвовал в самых разных состязаниях по борьбе. Не один раз занимал первые места и получал призы. Конечно, и здесь он появился с намерением получить триста рублей, выделенные Далай-ламой для предстоящего праздника.

- Что ж, приближаются народные гуляния, которые состоятся у подножия Хан-улы. Как всем известно, я до смерти озабочен бурятской борьбой, надеюсь, что и на этот раз мы не уступим чужеземным борцам. С этой целью я и организовал вашу встречу. Мы должны заранее оценить наши общие возможности! – начал осторожно показывать свой тонкий нрав богач Намдак. – Вот смотрю я вас… Что тут сказать? Остаётся только радоваться, что среди бурят есть такие матери, которые рожают на свет таких сыновей!..

- Видимо, вы без устали тренируете тело! – выговорил Бухэ-лама и подмигнул в сторону Аламжи. Улыбку или смех на его жирном лице совершенно  невозможно разгадать. Если глаза сузились, надо понимать – радуется. Если злится, то, как будто проткнутые пальцем на горячей ковриге хлеба, на его лице появляются две дырочки.

- Думаю, что по сравнению со мной раз в десять сильнее меня будут бороться силачи, - сказал Аламжи, потирая увечным коротким пальцем бровь. То ли палец без фаланги, то ли бровь у него зудилась!

Исподтишка, внимательно и оценивающе, от рук до ног, разглядывал своего соперника Бухэ-лама. После долгого, растяжимого, молчания, он покачал головой, как бы давая понять «необычный ты, однако, человек». Хитрый богач Намдак, пытавший узнать кто же из этих двоих сильнее, сразу догадался «Бухэ-лама опасается, теряет дух». Действительно, Бухэ-лама всё время говорил на совершенно другие темы, не предлагая попробовать силы.
Сидевший между двумя большим людьми богач Намдак клонясь то в ту, то в другую сторону, как язык колокольчика, неожиданно предложил:
- Почему бы вам двоим не проверить свои силы, навыки, приёмы перед тем, как встретиться с другими борцами? Надо заранее приготовиться, чтобы не осрамиться! Люди Аги надеются и уповают только на вас! – и громко рассмеялся.








[1] Бурхан-багша – Бог-учитель
[2] Импульсивное выражение чувства боли от ожога.
[3] Бухэ - сильный







Поддержка народа требуется только на время перевода. Даже 1 рубль - бесценен для благого дела! СПАСИБО – кто сколько может. мобильный банк – 8 924 516 81 19, карта – 4276 7400 1903 8884, яндекс – 5106 2110 1003 7815 или –






Tags: Даширабдан Батожабай, Потерянное счастье, новый перевод
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment