Мотивы ХХ века. Избранные строки 1997-1998 годов
#Виктор_Балдоржиев
Здесь только реальность, зачастую существующая до сознания. Художник, твори!
Баллада о мужицкой любви
Отзвучал полонез в ресторане,
Белый вальс, полный сладостных грез,
Обещаний, надежд и обмана,
И восторженных радостных слез.
«Предлагаю вам сердце и руку!»
Говорил даме пьяный мужик.
И, целуя учтиво ей руку,
Оцарапал о перстни язык...
«Но ведь это не очень этично...
Понимаете... чувства... любовь...»
«Не этично? Зато поэтично!»
И культурно он выплюнул кровь.
«Вы простите меня... И к тому же
Я ведь замужем, я ведь и мать...»
Он не слышал, шагнул неуклюже,
Чтоб прекрасную даму обнять.
И качнулась она, как в тумане,
Не услышал бокалов он звон.
Появились тогда в ресторане
Доктора и за ними – ОМОН...
До утра просидел он в подвале,
Заплатил, как положено, штраф.
Но в деревне узнали б едва ли -
Он шагал словно вылитый граф!
Одевается он аккуратно,
И глаза украшает печаль,
И блестит его вымытый трактор,
Как старинной работы рояль.
Он теперь молчалив и достоин,
Разогнал собутыльников прочь,
Днями он безмятежно спокоен,
Но когда приближается ночь...
Он кричит, просыпаясь, ночами,
Только снова начнет засыпать:
Как с улыбкой прекрасная дама
Приглашает его танцевать.
И идет он на сладкую муку,
И легко в танце тело несет,
Предлагает ей сердце и руку
И ответа уверенно ждет...
Баллада о монахе и пастушке
Из Тибета домой возвращался
Молодой, посвященный, монах,
И с пастушкой в пути повстречался,
И вино дозревало в котлах...
Был обетами крепко он связан,
Но пока дозревало вино,
Так случилось, что стал он обязан
Из трех дел только выбрать одно:
Не зарежет козу он из стада,
Должен девушкой он овладеть,
А не выполнит это, то надо
Непременно ему опьянеть.
Убивать? Он не станет убийцей!
Бог и женщин ему запретил.
Оставалось тогда лишь напиться.
Он напился... И все совершил!
Совершил все, дела раз за разом,
Позабыв, что известно давно:
Отнимают рассудок и разум -
Либо женщины, либо вино.
Никакой тут морали не надо.
Вижу я, как в родимых степях
И пастушка пасла свое стадо,
И шагал одиноко монах...
Художник в провинциальном городе
Художник чистил пистолет,
Сходя от гордости с ума,
Взводил курок он много лет.
А за окном была зима.
(Он пил вино, одеколон,
Какой-то мерзкий самогон.
Но тьма пронизывала свет.
Тогда достал он пистолет!
Он ненавидел столько лиц,
Светил из солнечных столиц!
И от него ушла жена,
И оглушала тишина...)
А за окном плыла зима -
Метели, вьюги, кутерьма,
Качались мрачные дома,
И свет пронизывала тьма!
Он ненавидел эту тьму,
И мастерскую - как тюрьму!
Уж лучше посох и сума...
Он много лет сходил с ума.
Когда наметился рассвет,
В окно он бросил пистолет.
Летела в снег, летела в даль,
Никелированная сталь...
Он взял и посох, и суму,
Покинул тюрьмы и тюрьму,
Он дверь отважно распахнул
И замять снежную шагнул.
В сугроб редеющей ночи
Он кинул звонкие ключи.
И долго крепкие умы
Терзали дверь его тюрьмы...
1 августа 1997 года
Художник на озере Зун-Торей
Звенел в синеве жаворонок
Серебряно-желтой пыльцой,
И степь встрепенулась спросонок,
Сверкнула ковыльной волной.
И солнце, вставая, ласкало
Вершин голубую гряду.
Но озеро вновь задремало
В лазурном и сладком бреду.
Дана золотая планета
Нам всем как божественный дар.
Вот скачут чабанские дети,
У всех шоколадный загар!
И сопки, качнувшись, поплыли,
И все обволакивал зной,
И солнце палило из пыли
Сухой и горячей струей.
Но знойная степь не преграда
Вернуть неотвязчивый сон:
Прохладный паркет Петрограда
И модный Московский салон.
Где люди белы, как поганки,
Раскрашены, как мухомор!
Зачем на чабанской стоянке
Об этом ведем разговор?
Здесь лучше слышнее мотивы,
Здесь мысли едины, не врозь,
Отсюда видней Перспектива,
С латыни - увидеть насквозь!
Увидеть насквозь свои годы,
И совесть увидеть в упор,
И - дивные краски природы
Без всяких преград или шор...
Но снова, уйдя на подмостки,
Ты сквозь суету и угар,
Увидишь улыбку подростка,
Его шоколадный загар...
В 1989 году в зимней степи побывал график Юрий Анатольевич Круглов, через год сюда приехал живописец Георгий Георгиевич Никифоров, в 1996 году я впервые привёз сюда своих художников: живописца Владимира Ивановича Форова и скульптора Виктора Васильевича Войнова. Много лет я прожил в художественных мастерских, откуда ездил в таёжные и степные края Забайкалья.
Работы художников, побывавших со мной на Торейских озёрах и в степи, ныне хранятся в музеях, частных коллекциях, демонстрируются на выставках.
Вечер на Зун-Торее. 1996 год. Владимир Форов. Холст, масло.
После сенокоса
Как пахнет мятой и цветами
На лысом стриженом лугу.
И тучи бродят табунами,
И сонный коршун на стогу.
Лениво падают туманы,
И сквозь туман плывет туман.
И, как фрегат, по океану
Летит порывисто баклан.
Стоят колеса сенокоса,
Затих стихийный сеноград!
И кони в яблоках белесых
Бредут в тумане наугад...
Тризна
Плетет незримо кружева
Прекрасно сложенный паук.
И муха бьется в паутине,
Прекрасно сложенная тоже!
И вот сложнейший организм
Другой сложнейший организм
Корежит яростно и зло.
О! как должно быть в тонком мире
Хрустит устройство ног и крыльев
В сложнейшей пасти паука!
Как страшно мухе, больно мухе,
Какая это мука – смерть!
И как безжалостно паук
Хрустит и чавкает, урча...
«Чье вдохновенье, чья любовь,
Создали эти организмы?»
Такие мучают вопросы
Совсем простого человека,
Когда он чавкает и ест
Еду из разных организмов
И видит дымку паутины,
А в дымке тризну паука
Над бедной мухой золотой.
Аполлинер
Когда Гийом Аполлинер
Уходит утром на пленэр,
То из-под ног взлетают рифмы.
И вот клубится перед ним
Туманной дымкой зыбкий мир,
Зеленым, красным, голубым...
Вновь, потрясенный он молчит.
Но вспоминает, что художник.
К чему этюдник и треножник?
Он пишет будто акварелью
Тончайше белые стихи,
Как дышат в августе апрелем!
Так уходил он из Парижа
Поскольку выше был, не ниже
Высотно-плоских территорий,
Где всех главнее крематорий,
И будто голуби Парижа
Летят стихи его вразброд
31 августа 1997 года.
Просьба погибшего воина
(По мотивам старинных монгольских песен)
- Мой нукер!
Когда возвратишься домой,
Зайди в нашу юрту, поведай
О том, что мой меч зарастает травой,
Что я не вернулся с победой...
Скажи, что в бою горемычный убит,
Что тело гниет на чужбине,
Колчан мой блестящий, синея, лежит,
Украсив леса и равнины...
Скажи, что несчастный друзей не предал
И небо не проклял укором,
Что шлем мой железный чернеет у скал,
Покрытый осенним узором.
Скажи, что застыли, мертвея, глаза
И были слезами омыты,
Что черная длинная, плетью, коса
С травою теперь перевита!
Поведай отцу, что я был еще жив
И после пятнадцатой раны!
А матери бедной потом расскажи
Про земли, народы и страны...
5 апреля 1998 года
Сергею Есенину...
Я смотрю на вечерние дали,
Журавли надо мною летят.
Что за чувства тебя волновали
Мой певучий учитель и брат.
Растревоженный думой неясной,
Замедляю я времени бег,
Повторив за тобой: как прекрасна
Мать-Земля и на ней человека.
Очарован я песнями снова,
Голос твой звучит в сердце всегда.
Время страшно бежит! Только слово
Пролетит и обгонит года.
Простота и согласье созвучий
И великая тайна во всем.
Эту жизнь, мой учитель певучий, -
Золотым овеваешь ты сном.
Веселее, надежнее, проще,
На Земле с тобой рядом нам жить.
Журавли и рязанские рощи
Продолжают со мной говорить.
«Люди метят в херы или в мэры…»
Люди метят в херы или в мэры,
Даже в президенты и кумиры!
Между тем судьбой всей биосферы
Правят гениальные банкиры...
Проводы тёти
Мотоцикл заводят соседи,
За селом - алый солнечный лик.
Белолицую важную леди
Приглашает в коляску мужик.
Дорогую московскую тетю
До райцентра племянник везет.
Тетя в отпуске, он на работе,
Но работа теперь подождёт.
Ах, как гостью соседи встречали,
Все село удивили столом...
Закололи корову и сдали,
Чтобы в грязь не ударить лицом.
Мать сует пирожки ей в пакете,
Обнимают невестка и брат.
Мотоцикл поехал... И дети
Машут тете и что-то кричат.
Кожуру от столичной салями
Благодарно собака жует...
Загрустив о деревне и маме
Сядет тетя в большой самолет.
1 июня 1998 года.
«Месяц зыбок в Ононе и розов…»
Месяц зыбок в Ононе и розов,
Что боюсь прикоснуться к воде.
Снились мрачные тени колхозов,
Где беда привалилась к беде,
Тризны мертвых с живыми глазами,
Юбилеи чертей в городах...
Болен я! Просыпаюсь ночами,
Явь меня настигает и в снах:
Там безумствуют грады и веси,
Скоморохи слагают стихи,
Круглосуточно празднуют бесы,
И напрасно кричат петухи.
А гордыню сменяет унынье,
Так тягчайший свершается грех.
Удушающий воздух пустыни
Отравляет безжалостно всех.
Самому себе страшно признаться,
Что схожу незаметно с ума.
Мне бы жить, ничего не бояться,
Но какая надвинулась тьма!
Жить бы в юрте у сопки на склоне,
Молчаливо мечтать у огня,
Видеть розовый месяц в Ононе
И поить вороного коня...
12 июля 1998 года
Смерть бродяги
Дух бродяги просит воли,
Ломота уходит в дрожь.
Захмелев от ветра в поле
Бродит спеющая рожь...
В душных избах хлебосолы
Что-то прячут много лет,
Что-то копят не весёлы,
Но чего-то нет и нет.
Строил он дома, заборы,
Закрывая даль дорог.
Глянет он на степи, горы...
И уйдет, не чуя ног.
Захлебнётся вдруг и ахнет,
И расколет небо гром.
Как дрожжами поле пахнет –
Брагой, водкой и дождём!
Упадет бродяга в поле...
За труды и за приют,
Кроме хлеба, кроме соли –
Хлебосолы не дают.
31 июля 1998 года
Под гекзаметр. Этюда из жизни земляков. 1998 год
«Старый «Москвич» твердолобый…»
Старый «Москвич» крепколобый купил ты и отдал, торгуясь,
Сотню овец и корову впридачу! Теперь ты не хуже
Всякого, кто попадется навстречу в степи и Агинском!
Радуйся, что ты в столетие новое въедешь, как люди.
Кончилось тысячелетие - новое ты начинаешь...
Науки и бузы
Кто тут построил домище такой златоглавый и ходит
С чревом огромным, как будто он тройней решил разродиться?
Это, дитя мое, новый лама, пренебрегший советы
Старых наставников, что через горы пришли из Тибета.
Трое их было его наставлявших добру неустанно.
Разве не видно, как он раздобрел, им внимания усердно?
Всех ученик перевесил, вбирая науки и бузы!
Молча наставники вышли, покинув его безвозвратно...
Юбиляр
Много и долго стучал ты, стараясь чего-то добиться,
То - на знакомых, начальство, друзей втихомолку, но бился
Чаще о стены и двери, куда не пускали упорно...
Так миновали кипучие годы твои, и сегодня
Свой юбилей отмечаешь в кругу сослуживцев и близких.
Трудно пришлось им, но все в орденах и медалях. А кто им
Судьбы выковывал? Встань, юбиляр, и скажи, не стесняясь,
Кто здесь герой настоящий, чего он вообще добивался...
Жрецы и жертвы
Вечно они попадают, стремясь не попасть на съеденье,
В пасть крепколапым ленивым волкам и шакалам, что хитро
Их заманив к себе, вместе урча и смеясь, объедают.
Самое главное - овцы блаженствуют, очень довольны!
Предостережение
Друг мой, зачем ты вкушаешь соленую пищу и вина,
Шастая вместе с женой хитромудрой по свадьбам обильным,
Песни поешь, поднатужась, упрямо и дерзко? Послушай,
Что ты трясешься на старой машине советской? Не надо
Ездить тебе по ухабам и ямам на рухляди этой.
Опыты эти чреваты бедой и опасны сначала
Для твоего геморроя... Ты разве не знаешь об этом?
Готовятся встречать
Режут барана, быка и привозят машинами водку,
Ящики с треском ломают, повсюду столы расставляют.
Русское едет начальство сюда благородное. Значит
Надо поить и кормить до отвала упорно, но чтобы
После они одарили их щедро и мудро хоть чем-то.
Так покупают, гостей, зная цену, продажность друг друга.
Жрец
Люди, простите меня за веселье и смех бескорыстный.
Жизнь нам дарует причины. Вот видел жреца я сегодня.
Грустно мне стало, настолько уныло, что жить не хотелось!
Образ его предстает наважденьем пока не избавлюсь,
Мудро его описав, без кощунства, отбросив сомненья.
Так повелел он глазами и ими сверкнул на прощанье...
Грозно глядит, принимая дары, бесподобный властитель,
Яства стоят перед ним, благовонье струится повсюду.
Это пришельцы ему фимиам воскуряют и блюда
Ставят повсюду, наполнив их мясом, а также печеньем,
Разной другой бакалеей и чаем, что дорого стоит.
Прямо сидит, меднолицый, вращая глазами, и люди
Падают ниц упоенно, а он вдохновенно пророчит...
Мы же его благородное прошлое взором окинем,
Так как явились оттуда на свет и провидцы другие.
Был комсомольским работником он, и все помнят прекрасно
Юношу доброго, что выполнял повеления старших.
Места лишили его, упразднив, он остался без денег.
Вышло знаменье, когда он бродяжил, ища пропитанье:
Птица ночная сова навестила его и сказала,
Что может прозреть своим оком он годы и судьбы людей.
Только жене многомудрой сказал он об этом, но все же...
«Это открылось ему не случайно!» - шептались в деревне.
Долго семья молчаливой была, и люди заметили это.
Как бы пронзая насквозь и вбирая в себя, засверкали
Светом таинственным очи страдальца, терпящего муки,
Жесты едва отличались от разных повадок звериных,
Ночью спешил страстотерпец куда-то на старенькой «Ниве».
Вспомнили всех его предков. Покойные славились тем, что
Были обычные люди, а так же обычно грешили,
Что и явилось причиной рождения на свет страстотерпца.
«Вот и потомок их болеет болезнью провидца...
Как это он узнает, что начальство повсюду ворует?»
Было чему удивляться знакомым и разному люду!
Как-то явился он страшный в апреле, смеясь и рыдая,
Странно повесив на шею огромные четки, при этом,
Руки вздымая когтисто, весну и тепло предрекал он.
Засуху он напророчил в июле, когда все сгорело.
Грянули в августе ливни, и он возвестил наводненье,
Дико крича и лицо расцарапав, он звал на вершины.
Вздрогнули в ужасе люди, вскричали: «Явился провидец!»
Гром грохотал непрерывно и молнии страшно сверкали...
Вот он сидит ожиревший, внушая всем страх и почтенье.
Люди его окружают и плотные запахи мяса.
Водкой и спиртом крепчайшим наполнены чаши и кубки.
Законотворчество - слабость его. Им занимается он.
Гонит быков и баранов округа ему неустанно.
Вот он! Довольный вкушает, дневную приняв гекатомбу.
Гневно, сверкая глазами, пророчит, не ведая тайны,
Падают ниц, упоенные страхом и платят деньгами
Люди за страх свой и радость услышать пророка. Они же
Будут повсюду шептаться о том, что жрецы наказали,
Прокляв меня за кощунство и дерзость, когда я, покинув
Мир и людей, на Олимпе беседовать буду с богами...
Август 1998 года
Помочь: РФ, тлф +79245168119, MIR 2202 2006 6800 1223,
Туслаач: MN, утас +97680306207, Хаан банк: Үндсэн данс 5419 120 465, Карт 6234 5801 2208 8533 (Балдоржиев Цырен-Ханда).
Здесь только реальность, зачастую существующая до сознания. Художник, твори!
Баллада о мужицкой любви
Отзвучал полонез в ресторане,
Белый вальс, полный сладостных грез,
Обещаний, надежд и обмана,
И восторженных радостных слез.
«Предлагаю вам сердце и руку!»
Говорил даме пьяный мужик.
И, целуя учтиво ей руку,
Оцарапал о перстни язык...
«Но ведь это не очень этично...
Понимаете... чувства... любовь...»
«Не этично? Зато поэтично!»
И культурно он выплюнул кровь.
«Вы простите меня... И к тому же
Я ведь замужем, я ведь и мать...»
Он не слышал, шагнул неуклюже,
Чтоб прекрасную даму обнять.
И качнулась она, как в тумане,
Не услышал бокалов он звон.
Появились тогда в ресторане
Доктора и за ними – ОМОН...
До утра просидел он в подвале,
Заплатил, как положено, штраф.
Но в деревне узнали б едва ли -
Он шагал словно вылитый граф!
Одевается он аккуратно,
И глаза украшает печаль,
И блестит его вымытый трактор,
Как старинной работы рояль.
Он теперь молчалив и достоин,
Разогнал собутыльников прочь,
Днями он безмятежно спокоен,
Но когда приближается ночь...
Он кричит, просыпаясь, ночами,
Только снова начнет засыпать:
Как с улыбкой прекрасная дама
Приглашает его танцевать.
И идет он на сладкую муку,
И легко в танце тело несет,
Предлагает ей сердце и руку
И ответа уверенно ждет...
Баллада о монахе и пастушке
Из Тибета домой возвращался
Молодой, посвященный, монах,
И с пастушкой в пути повстречался,
И вино дозревало в котлах...
Был обетами крепко он связан,
Но пока дозревало вино,
Так случилось, что стал он обязан
Из трех дел только выбрать одно:
Не зарежет козу он из стада,
Должен девушкой он овладеть,
А не выполнит это, то надо
Непременно ему опьянеть.
Убивать? Он не станет убийцей!
Бог и женщин ему запретил.
Оставалось тогда лишь напиться.
Он напился... И все совершил!
Совершил все, дела раз за разом,
Позабыв, что известно давно:
Отнимают рассудок и разум -
Либо женщины, либо вино.
Никакой тут морали не надо.
Вижу я, как в родимых степях
И пастушка пасла свое стадо,
И шагал одиноко монах...
Художник в провинциальном городе
Художник чистил пистолет,
Сходя от гордости с ума,
Взводил курок он много лет.
А за окном была зима.
(Он пил вино, одеколон,
Какой-то мерзкий самогон.
Но тьма пронизывала свет.
Тогда достал он пистолет!
Он ненавидел столько лиц,
Светил из солнечных столиц!
И от него ушла жена,
И оглушала тишина...)
А за окном плыла зима -
Метели, вьюги, кутерьма,
Качались мрачные дома,
И свет пронизывала тьма!
Он ненавидел эту тьму,
И мастерскую - как тюрьму!
Уж лучше посох и сума...
Он много лет сходил с ума.
Когда наметился рассвет,
В окно он бросил пистолет.
Летела в снег, летела в даль,
Никелированная сталь...
Он взял и посох, и суму,
Покинул тюрьмы и тюрьму,
Он дверь отважно распахнул
И замять снежную шагнул.
В сугроб редеющей ночи
Он кинул звонкие ключи.
И долго крепкие умы
Терзали дверь его тюрьмы...
1 августа 1997 года
Художник на озере Зун-Торей
Звенел в синеве жаворонок
Серебряно-желтой пыльцой,
И степь встрепенулась спросонок,
Сверкнула ковыльной волной.
И солнце, вставая, ласкало
Вершин голубую гряду.
Но озеро вновь задремало
В лазурном и сладком бреду.
Дана золотая планета
Нам всем как божественный дар.
Вот скачут чабанские дети,
У всех шоколадный загар!
И сопки, качнувшись, поплыли,
И все обволакивал зной,
И солнце палило из пыли
Сухой и горячей струей.
Но знойная степь не преграда
Вернуть неотвязчивый сон:
Прохладный паркет Петрограда
И модный Московский салон.
Где люди белы, как поганки,
Раскрашены, как мухомор!
Зачем на чабанской стоянке
Об этом ведем разговор?
Здесь лучше слышнее мотивы,
Здесь мысли едины, не врозь,
Отсюда видней Перспектива,
С латыни - увидеть насквозь!
Увидеть насквозь свои годы,
И совесть увидеть в упор,
И - дивные краски природы
Без всяких преград или шор...
Но снова, уйдя на подмостки,
Ты сквозь суету и угар,
Увидишь улыбку подростка,
Его шоколадный загар...
В 1989 году в зимней степи побывал график Юрий Анатольевич Круглов, через год сюда приехал живописец Георгий Георгиевич Никифоров, в 1996 году я впервые привёз сюда своих художников: живописца Владимира Ивановича Форова и скульптора Виктора Васильевича Войнова. Много лет я прожил в художественных мастерских, откуда ездил в таёжные и степные края Забайкалья.
Работы художников, побывавших со мной на Торейских озёрах и в степи, ныне хранятся в музеях, частных коллекциях, демонстрируются на выставках.
Вечер на Зун-Торее. 1996 год. Владимир Форов. Холст, масло.
После сенокоса
Как пахнет мятой и цветами
На лысом стриженом лугу.
И тучи бродят табунами,
И сонный коршун на стогу.
Лениво падают туманы,
И сквозь туман плывет туман.
И, как фрегат, по океану
Летит порывисто баклан.
Стоят колеса сенокоса,
Затих стихийный сеноград!
И кони в яблоках белесых
Бредут в тумане наугад...
Тризна
Плетет незримо кружева
Прекрасно сложенный паук.
И муха бьется в паутине,
Прекрасно сложенная тоже!
И вот сложнейший организм
Другой сложнейший организм
Корежит яростно и зло.
О! как должно быть в тонком мире
Хрустит устройство ног и крыльев
В сложнейшей пасти паука!
Как страшно мухе, больно мухе,
Какая это мука – смерть!
И как безжалостно паук
Хрустит и чавкает, урча...
«Чье вдохновенье, чья любовь,
Создали эти организмы?»
Такие мучают вопросы
Совсем простого человека,
Когда он чавкает и ест
Еду из разных организмов
И видит дымку паутины,
А в дымке тризну паука
Над бедной мухой золотой.
Аполлинер
Когда Гийом Аполлинер
Уходит утром на пленэр,
То из-под ног взлетают рифмы.
И вот клубится перед ним
Туманной дымкой зыбкий мир,
Зеленым, красным, голубым...
Вновь, потрясенный он молчит.
Но вспоминает, что художник.
К чему этюдник и треножник?
Он пишет будто акварелью
Тончайше белые стихи,
Как дышат в августе апрелем!
Так уходил он из Парижа
Поскольку выше был, не ниже
Высотно-плоских территорий,
Где всех главнее крематорий,
И будто голуби Парижа
Летят стихи его вразброд
31 августа 1997 года.
Просьба погибшего воина
(По мотивам старинных монгольских песен)
- Мой нукер!
Когда возвратишься домой,
Зайди в нашу юрту, поведай
О том, что мой меч зарастает травой,
Что я не вернулся с победой...
Скажи, что в бою горемычный убит,
Что тело гниет на чужбине,
Колчан мой блестящий, синея, лежит,
Украсив леса и равнины...
Скажи, что несчастный друзей не предал
И небо не проклял укором,
Что шлем мой железный чернеет у скал,
Покрытый осенним узором.
Скажи, что застыли, мертвея, глаза
И были слезами омыты,
Что черная длинная, плетью, коса
С травою теперь перевита!
Поведай отцу, что я был еще жив
И после пятнадцатой раны!
А матери бедной потом расскажи
Про земли, народы и страны...
5 апреля 1998 года
Сергею Есенину...
Я смотрю на вечерние дали,
Журавли надо мною летят.
Что за чувства тебя волновали
Мой певучий учитель и брат.
Растревоженный думой неясной,
Замедляю я времени бег,
Повторив за тобой: как прекрасна
Мать-Земля и на ней человека.
Очарован я песнями снова,
Голос твой звучит в сердце всегда.
Время страшно бежит! Только слово
Пролетит и обгонит года.
Простота и согласье созвучий
И великая тайна во всем.
Эту жизнь, мой учитель певучий, -
Золотым овеваешь ты сном.
Веселее, надежнее, проще,
На Земле с тобой рядом нам жить.
Журавли и рязанские рощи
Продолжают со мной говорить.
«Люди метят в херы или в мэры…»
Люди метят в херы или в мэры,
Даже в президенты и кумиры!
Между тем судьбой всей биосферы
Правят гениальные банкиры...
Проводы тёти
Мотоцикл заводят соседи,
За селом - алый солнечный лик.
Белолицую важную леди
Приглашает в коляску мужик.
Дорогую московскую тетю
До райцентра племянник везет.
Тетя в отпуске, он на работе,
Но работа теперь подождёт.
Ах, как гостью соседи встречали,
Все село удивили столом...
Закололи корову и сдали,
Чтобы в грязь не ударить лицом.
Мать сует пирожки ей в пакете,
Обнимают невестка и брат.
Мотоцикл поехал... И дети
Машут тете и что-то кричат.
Кожуру от столичной салями
Благодарно собака жует...
Загрустив о деревне и маме
Сядет тетя в большой самолет.
1 июня 1998 года.
«Месяц зыбок в Ононе и розов…»
Месяц зыбок в Ононе и розов,
Что боюсь прикоснуться к воде.
Снились мрачные тени колхозов,
Где беда привалилась к беде,
Тризны мертвых с живыми глазами,
Юбилеи чертей в городах...
Болен я! Просыпаюсь ночами,
Явь меня настигает и в снах:
Там безумствуют грады и веси,
Скоморохи слагают стихи,
Круглосуточно празднуют бесы,
И напрасно кричат петухи.
А гордыню сменяет унынье,
Так тягчайший свершается грех.
Удушающий воздух пустыни
Отравляет безжалостно всех.
Самому себе страшно признаться,
Что схожу незаметно с ума.
Мне бы жить, ничего не бояться,
Но какая надвинулась тьма!
Жить бы в юрте у сопки на склоне,
Молчаливо мечтать у огня,
Видеть розовый месяц в Ононе
И поить вороного коня...
12 июля 1998 года
Смерть бродяги
Дух бродяги просит воли,
Ломота уходит в дрожь.
Захмелев от ветра в поле
Бродит спеющая рожь...
В душных избах хлебосолы
Что-то прячут много лет,
Что-то копят не весёлы,
Но чего-то нет и нет.
Строил он дома, заборы,
Закрывая даль дорог.
Глянет он на степи, горы...
И уйдет, не чуя ног.
Захлебнётся вдруг и ахнет,
И расколет небо гром.
Как дрожжами поле пахнет –
Брагой, водкой и дождём!
Упадет бродяга в поле...
За труды и за приют,
Кроме хлеба, кроме соли –
Хлебосолы не дают.
31 июля 1998 года
Под гекзаметр. Этюда из жизни земляков. 1998 год
«Старый «Москвич» твердолобый…»
Старый «Москвич» крепколобый купил ты и отдал, торгуясь,
Сотню овец и корову впридачу! Теперь ты не хуже
Всякого, кто попадется навстречу в степи и Агинском!
Радуйся, что ты в столетие новое въедешь, как люди.
Кончилось тысячелетие - новое ты начинаешь...
Науки и бузы
Кто тут построил домище такой златоглавый и ходит
С чревом огромным, как будто он тройней решил разродиться?
Это, дитя мое, новый лама, пренебрегший советы
Старых наставников, что через горы пришли из Тибета.
Трое их было его наставлявших добру неустанно.
Разве не видно, как он раздобрел, им внимания усердно?
Всех ученик перевесил, вбирая науки и бузы!
Молча наставники вышли, покинув его безвозвратно...
Юбиляр
Много и долго стучал ты, стараясь чего-то добиться,
То - на знакомых, начальство, друзей втихомолку, но бился
Чаще о стены и двери, куда не пускали упорно...
Так миновали кипучие годы твои, и сегодня
Свой юбилей отмечаешь в кругу сослуживцев и близких.
Трудно пришлось им, но все в орденах и медалях. А кто им
Судьбы выковывал? Встань, юбиляр, и скажи, не стесняясь,
Кто здесь герой настоящий, чего он вообще добивался...
Жрецы и жертвы
Вечно они попадают, стремясь не попасть на съеденье,
В пасть крепколапым ленивым волкам и шакалам, что хитро
Их заманив к себе, вместе урча и смеясь, объедают.
Самое главное - овцы блаженствуют, очень довольны!
Предостережение
Друг мой, зачем ты вкушаешь соленую пищу и вина,
Шастая вместе с женой хитромудрой по свадьбам обильным,
Песни поешь, поднатужась, упрямо и дерзко? Послушай,
Что ты трясешься на старой машине советской? Не надо
Ездить тебе по ухабам и ямам на рухляди этой.
Опыты эти чреваты бедой и опасны сначала
Для твоего геморроя... Ты разве не знаешь об этом?
Готовятся встречать
Режут барана, быка и привозят машинами водку,
Ящики с треском ломают, повсюду столы расставляют.
Русское едет начальство сюда благородное. Значит
Надо поить и кормить до отвала упорно, но чтобы
После они одарили их щедро и мудро хоть чем-то.
Так покупают, гостей, зная цену, продажность друг друга.
Жрец
Люди, простите меня за веселье и смех бескорыстный.
Жизнь нам дарует причины. Вот видел жреца я сегодня.
Грустно мне стало, настолько уныло, что жить не хотелось!
Образ его предстает наважденьем пока не избавлюсь,
Мудро его описав, без кощунства, отбросив сомненья.
Так повелел он глазами и ими сверкнул на прощанье...
Грозно глядит, принимая дары, бесподобный властитель,
Яства стоят перед ним, благовонье струится повсюду.
Это пришельцы ему фимиам воскуряют и блюда
Ставят повсюду, наполнив их мясом, а также печеньем,
Разной другой бакалеей и чаем, что дорого стоит.
Прямо сидит, меднолицый, вращая глазами, и люди
Падают ниц упоенно, а он вдохновенно пророчит...
Мы же его благородное прошлое взором окинем,
Так как явились оттуда на свет и провидцы другие.
Был комсомольским работником он, и все помнят прекрасно
Юношу доброго, что выполнял повеления старших.
Места лишили его, упразднив, он остался без денег.
Вышло знаменье, когда он бродяжил, ища пропитанье:
Птица ночная сова навестила его и сказала,
Что может прозреть своим оком он годы и судьбы людей.
Только жене многомудрой сказал он об этом, но все же...
«Это открылось ему не случайно!» - шептались в деревне.
Долго семья молчаливой была, и люди заметили это.
Как бы пронзая насквозь и вбирая в себя, засверкали
Светом таинственным очи страдальца, терпящего муки,
Жесты едва отличались от разных повадок звериных,
Ночью спешил страстотерпец куда-то на старенькой «Ниве».
Вспомнили всех его предков. Покойные славились тем, что
Были обычные люди, а так же обычно грешили,
Что и явилось причиной рождения на свет страстотерпца.
«Вот и потомок их болеет болезнью провидца...
Как это он узнает, что начальство повсюду ворует?»
Было чему удивляться знакомым и разному люду!
Как-то явился он страшный в апреле, смеясь и рыдая,
Странно повесив на шею огромные четки, при этом,
Руки вздымая когтисто, весну и тепло предрекал он.
Засуху он напророчил в июле, когда все сгорело.
Грянули в августе ливни, и он возвестил наводненье,
Дико крича и лицо расцарапав, он звал на вершины.
Вздрогнули в ужасе люди, вскричали: «Явился провидец!»
Гром грохотал непрерывно и молнии страшно сверкали...
Вот он сидит ожиревший, внушая всем страх и почтенье.
Люди его окружают и плотные запахи мяса.
Водкой и спиртом крепчайшим наполнены чаши и кубки.
Законотворчество - слабость его. Им занимается он.
Гонит быков и баранов округа ему неустанно.
Вот он! Довольный вкушает, дневную приняв гекатомбу.
Гневно, сверкая глазами, пророчит, не ведая тайны,
Падают ниц, упоенные страхом и платят деньгами
Люди за страх свой и радость услышать пророка. Они же
Будут повсюду шептаться о том, что жрецы наказали,
Прокляв меня за кощунство и дерзость, когда я, покинув
Мир и людей, на Олимпе беседовать буду с богами...
Август 1998 года
Помочь: РФ, тлф +79245168119, MIR 2202 2006 6800 1223,
Туслаач: MN, утас +97680306207, Хаан банк: Үндсэн данс 5419 120 465, Карт 6234 5801 2208 8533 (Балдоржиев Цырен-Ханда).